Чтение онлайн

— Что было потом?

— А потом он что-то сунул себе в рот и стал задыхаться, — я глупо пожал плечами. Ну, действительно, не рассказывать же ему всю правду.

— И? — федерал ожидал услышать продолжение, важные детали, но мне нечего было добавить. Осколок наверняка уже в какой-нибудь лаборатории, под надёжной охраной. Его обязательно приобщат к делу, и про блестяшку можно будет забыть навсегда. С трудом, но я смог отнять его у инферналов, но тягаться с людьми, особенно когда у них столько огнестрельного оружия, мне уже не по зубам.

— И всё. Я не успел разглядеть, что он проглотил, позвал на помощь, прибежал рядовой и выломал дверь, — решил добавить после паузы, выдавил невнятную улыбку. — Сознание потерял, наверное, от истощения. Слишком много произошло за один вечер...

— Да уж, это точно, — раздраженно хмыкнул Спесивцев, он услышал далеко не то, что хотел. — Еремеев дал показания, что как только он ворвался в комнату дознания, вы потребовали, чтобы он освободил вас от наручников, когда он сделал это, вы зачем-то приложили к сержанту Николаеву руки. Зачем?

— Я попытался ему помочь, — ответил, не думая, здесь врать не было нужды, да и алиби железное, именно я отправил рядового вызывать скорую. — Я надеялся, что сумею выдавить эту вещь из его трахеи и спасти сержанту жизнь.

— Эту вещь? — ФСБешник не преминул уцепиться за слова. — Какую вещь?

— Я не знаю, ту, которую он проглотил, — я издевательски улыбнулся. Отвлёкся на приближающиеся шаги, донесшийся из коридора голос Борисыча. Он назвал номер моей палаты.

— Ну ладно, мой помощник уже здесь, повторите ему всё, что рассказали мне. Завтра утром вам придётся снова посетить полицейский участок, будем проводить следственные действия.

ФСБешник сверился с часами и, вежливо улыбнувшись, вышел в коридор. Вот уже действительно чего не хватало, так это пресловутых следственных действий, а я ведь ещё не придумал, как мастерски соврать куче прожженных следаков. Надеюсь, хоть Еремеева приведут, перстень Яра всё ещё должен быть у этого засранца. Яр. Сейчас мне действительно не хватало его совета. В палату вошёл уставший мужчина в потёртых джинсах, с черной кожаной папкой в руках. Замерев у порога, смерил меня скептическим, не предвещающем ничего хорошего взглядом.

— Доброе утро, — буркнул он, достал удостоверение, заговорил, скучающе смотря в пространство перед собой. — Я капитан Хмельницкий, мне поручено расследовать инцидент, произошедший сегодня ночью в полицейском участке на Сафроновской улице. Вы в курсе, что один из полицейских, что допрашивал вас, умер?

— Да, — мой голос неожиданно сел. — Он чем-то поперхнулся...

— Поперхнулся? — капитан изогнул бровь, открыл папку с делом. — Смерть наступила в результате асфиксии, верно. Вы знаете, что это было?

— В каком смысле? — в голову пришла только одна мысль, от неё похолодело в жилах кровь. Я напрягся, вспоминая Яра, как же не хотелось выкапывать труп сержанта.

— Вскрытие не нашло никаких посторонних предметов в трахее погибшего, — Хмельницкий с шумом закрыл папку, облокотился ею о поручень кровати, его взгляд навис надо мной тенью неприятной беседы. — Вы должны рассказать мне, что произошло в ту ночь в участке, всё до мельчайших подробностей.

— Я уже рассказал всё вашему напарнику, — я пожал плечами, кивнул в сторону коридора. Ну, нет, я тут что, птица-говорун, что ли? Хотя умом и сообразительностью отличался. Хмельницкий проследил мой взгляд, за приоткрытой дверью действительно было какое-то движение, люди в штатском незаметно обступали мою палату. Вот тебе и просто свидетель...

— К сожалению, придется повторить и мне, — капитан достал диктофон, поставил на тумбочку рядом с кроватью. Я тяжело вздохнул: как же меня угораздило вляпаться в эту историю? Яр, твою мать, куролесим оба, а отвечаю на неудобные вопросы потом только я!

Первый пациент.

Наверное, каждый целитель может в подробностях рассказать о своём первом удачном опыте излечения, чудесного избавления от приставучего недуга. О том незабываемом чувстве эйфории, которая способна надолго захватить разум. Ведь любая битва с болезнью — это дуэль, и когда ты наконец выходишь из неё победителем, навсегда меняется жизнь. Моим первым пациентом была обычная крыса с жесткой коричневой шкуркой и любопытным влажным носом. Я любил крыс, у меня их было много. Только настоящий крысовод может рассказать о том, насколько умны и преданны эти создания, но у них есть один минус — срок их жизни. На моих глазах умерло порядка трёх или четырёх этих зверьков, начиная с десяти лет моей жизни, и каждый раз это было мучительное осознание неизбежной смерти всего живого. Последняя крыса изменила мою жизнь, она поставила под сомнение всю необратимость жизненных процессов. Хотя когда однажды утром, кормя любимое животное с рук, я почувствовал до ужаса знакомые шишки на его брюхе, мысленно приготовился к тому, что происходило до этого со всеми его предшественниками. Стал уделять крысе больше внимания, кормить всегда до отвала и только самым вкусным, что мог найти в холодильнике. Прошло совсем немного времени, и эти шишки, напоминающие зашитую под кожу скорлупу от фисташек, раздулись до величины грецких орехов (лишь много позже я узнал, что так проявляется рак у животных). Я не мог остановить этот процесс, не мог повлиять на приближающийся конец, в один ужасный момент самая большая шишка прорвалась, образовав сквозной свищ в маленьком тельце бедной крысы. И когда счёт пошёл на часы, внутри меня что-то сломалось, я не могу объяснить, чем именно руководствовался мой разум, но он внезапно напрочь отказался смириться с тем, что моего друга скоро не станет. Я провёл первый целительский сеанс на полу, сидя у клетки моего друга, осознанно стараясь остановить распространение болезни. Впервые в жизни я доверился странному знанию, что сидело глубоко внутри. Ни разу не медитируя в своей жизни и не имея ни малейшего понятия, что это такое, во время сеансов мне удавалось на доли секунды погружать свой разум в необычное состояние, оно очень похоже на то чувство, когда дно уходит из-под ног и ты оказываешься на плаву. Ощущая совершенно другую плотность окружающей среды, тело балансирует на тонкой грани, где с одной стороны, вода стремится поглотить тебя, а с другой — выплюнуть на поверхность. Так человеческий разум работает с Лимбом, но тогда я и понятия не имел обо всём этом, единственное, что я твёрдо знал и чувствовал — это странные покалывания, которые фокусировались на кончиках пальцев. Прикасаясь к любимой крысе, я чувствовал, как хрупкому тельцу умирающего животного передавался импульс. Мне не были знакомы сложные биологические принципы работы организма, не знал я и нюансов лечения различных сбоев в этой работе. Самое первое, чему я научился — это передавать жизненную энергию. Крысе не требовалось многого, при наступлении странных приступов, при которых зверёк начинал задыхаться, он бежал ко мне из любой точки квартиры, прижимался к рукам, словно хотел слиться с моим телом. И каждый раз, передавая энергию, мне удавалось погасить агонию, раздуть угли угасающей жизни.

Так продолжалось долгих четыре месяца. То, что происходило с ещё живой крысой, начинало пугать не только меня, но и родителей. Свищ в её животе не затягивался, становился только больше, вскоре из дырки начали вываливаться кишки, а животное с моей помощью никак не умирало. Страшная мысль закралась мне в голову: я продлевал жизнь тому, кто обречен на смерть, я делаю ошибку. Ребёнку, воспитанному на примитивных религиозных воззрениях о добре и зле, не ведающему о глубокой морали, было тяжело осознать и принять свою новую роль. Испугавшись всех этих странностей, разрывающих мозг, я принял решение: больше не помогать бедному животному. И когда у крысы начался очередной приступ, я подло запер её в клетке и отнёс на кухню. Закрывшись в комнате, я смотрел телевизор и надеялся, что всё это закончится. Оно закончилось через несколько часов, в один момент я почувствовал, как сущность зверька коснулась моей ноги, понял, что крыса умерла, я заплакал. Я больше ничего не мог изменить, и это было самое большое предательство в моей жизни. Вернувшись к клетке, я вытащил бездыханное тельце зверька, нашёл ненужную тряпку и завернул его как в саван.

Мне было четырнадцать; закапывая своего друга в снегу на поле за домом поздно ночью, я понял одно — за жизнь надо бороться, даже если она не твоя. Но мне пришлось взять передышку, целых двадцать лет у меня не было возможности снова применить свой дар, пока однажды моя жизнь не повисла на волоске...

* * *

В «больничке» мне нравилось только одно: утром, в обед и вечером не надо было заботиться о том, что приготовить поесть холостяку. Несмотря на ужасное качество предлагаемого провианта, этот плюс весьма актуален. Утренний обход врача завершился быстро и без особых расспросов. Мой лечащий врач, забавный мужичок ростом со старый холодильник «ДНЕПР», в дорогих, начищенных до блеска черных ботинках, всегда чуть улыбался, заходя в палату, и всегда учтиво стучался. Конечно, ведь моё содержание приносило местной казне солидную сумму, и в глазах врача я уже видел целый список болезней, которые они так и норовили у меня найти. К их сожалению, за прошедшие сутки я полностью восстановил силы, и теперь находиться в унылой палате мне становилось совсем тошно. С надеждой и страхом я ждал появления Хмельницкого. Федерал не назвал точное время своего визита, а утро — понятие растяжимое.

— Как ваше самочувствие, Роман Валерьевич? — врач осторожно приблизился, сцепив пальцы в замок на уровне груди. Этакий старик Хоттабыч, только без бороды.

— Сегодня намного лучше, — щелкнув пультом, я выключил телевизор. Смотреть его оказалось сплошным расстройством. Как я втайне ни надеялся, но об инциденте в участке все упорно замалчивали, то ли Хмельницкий со товарищи постарались, то ли смерть рядового полицейского уже не представляла никакого интереса у зрителей. И правда, где кровища, где куски мяса? Поперхнулся и умер — не самая героическая смерть при исполнении, что ли? Мне становилось обидно: а где же толпы «журналюг», выпытывающих у меня подробности драмы, разыгравшейся в комнате дознания, где приглашения на ток-шоу? Я бы мог рассказать много интересного, но слегка сник, вспомнив, что, кроме меня, свидетелей у той драмы не было и быть не могло... И дело даже не в ФСБ, закрутившем все краны утечки информации, инферналов не видел никто, кроме меня, а значит, для окружающих со своими россказнями про пришельцев из иного измерения я обычный псих. Назойливый голос лечащего врача вернул мне чувство реальности:

— Хорошо, что уже идёте на поправку, но если хотите, можем провести вам дополнительные обследования, они, правда, не входят в стоимость общего нахождения в стационаре...

Он затянул до боли знакомую песню. Ну точно Хоттабыч, только желания строго по прейскуранту.

— Ой, нет, спасибо, — я погладил урчащий живот, покосился на дверь. — Что-то по утрам здесь сквозит и невероятно голодно. Скоро там завтрак?

Врач проследил за моим взглядом, не сразу поняв сарказм.

— Ах, да, еду начнут разносить через пятнадцать минут.