Чтение онлайн

Эта близость — захватывающая. Как всегда. Я шепчу его имя, едва дыша. Он гудит в ответ и сжимает мои бёдра, направляя ритм.

Он знает моё тело лучше, чем я сама. Его руки умеют многое, но вот это — моё любимое.

Одна рука ласкает грудь, другая скользит между нами, даря мне взрыв удовольствия. Я опираюсь на его грудь, ловя взгляд — в его глазах отблеск лунного света. Он не отрывает от меня взгляда, пока я двигаюсь на нём.

Это происходит быстро.

Всегда быстро.

Он разбивает меня каждый раз — я раньше думала, что это невозможно.

Экстаз накрывает. Свет прорывается сквозь мой горизонт, вспыхивает внутри, рассыпаясь по телу, как солнечные блики. Я не успеваю вдохнуть, как он переворачивает меня на спину и начинает всё сначала.

Я шепчу его имя, уткнувшись в его кожу, надеясь, что он услышит в этих звуках мою любовь и преданность, трепет, нежность.

А потом, когда он снова засыпает, а я лежу в его объятиях, где-то в глубине сознания ко мне прорывается смелая, безумно влюблённая женщина.

— Я тебя люблю, — шепчу я.

Он не шевелится.

* * *

Материнско-фетальная медицина — это подспециальность акушерства, которая занимается ведением беременностей с высоким риском. В клинике MFM (Maternal-Fetal Medicine) наблюдаются женщины с диабетом, врождёнными патологиями у плода и прочими осложнениями. По идее, это должно быть очень интересно. Но на деле я целыми днями стою в тёмной УЗИ-комнате и наблюдаю, как техник водит датчиком по животу пациентки. Затем я сижу в смотровой вместе с ней, пока врач объясняет, что показало исследование.

Тени в чистом виде.

В клинике хозяйничают двое специалистов по MFM — доктор Джон и доктор Хоффман. Они будто борются за моё внимание: если я провожу больше времени с одним, второй тут же жалуется. Настоящие дивы.

Джон — крупный мужчина без капли харизмы. Его отношение ко мне скачет от равнодушно-доброжелательного до откровенно враждебного. Он одержим идеей показывать на УЗИ носовую кость плода.

— Видите носовую кость? Какая красивая носовая кость.

Каждый. Чёртов. Раз.

Четвёрка сварливых УЗИсток — отдельная история. По умолчанию они меня ненавидят, ведь я, по их мнению, помеха для всех женщин, работающих в здравоохранении. Их липовые улыбки не доходят до глаз, когда они смотрят на меня. Пациенткам они милы, но стоит оказаться в закутке с компьютерами — выпускают когти.

Хуже всех — Мэнди.

— У меня рука болит после этого осмотра. Эта корова должна сбросить пару кило. Не смогла поймать хороший профиль малыша — складки мешали.

Я облокачиваюсь на дверной косяк — стулов для меня тут никогда не предлагают.

— Не дай бог ты не заснимешь носовую кость.

Я хотела пошутить. Немного посочувствовать. Но она повернулась ко мне с крысиным выражением и скривила лицо в нечто, похожее на усмешку.

— Разве тебе не говорили, чтобы ты с нами не разговаривала? Ты мне мешаешь.

Я тяжело вздыхаю и отворачиваюсь. 1 марта, в первый день моей ротации, Джон действительно сказал мне не разговаривать с УЗИстками в рабочее время — чтобы не отвлекать их.

Сидеть тихо и молчать — вот суть MFM.

Я следую за Мэнди на следующий осмотр. Она включает свой обычный фальцет, чтобы замаскировать ядовитость перед пациенткой. Я перебираю в голове карточки-напоминалки, чтобы не вскипеть, когда она снова называет большеберцовую и малоберцовую кости как «тибию и фибию», делая снимки ножек малыша.

После осмотра я иду в кабинет Хоффмана, чтобы просмотреть снимки перед его беседой с пациенткой. В отличие от Джона, Хоффман — ходячее буйство характера, а говорит он носом. Он обожает сплетни и пускает слюни на самые грязные слухи. Сегодня его главная беда — то, что из-за последнего шторма он вынужден ремонтировать фасад дома, и теперь не может позволить себе солёноводный аквариум, на который давно положил глаз.

Хоффман — король проблем первого мира.

Он разворачивается на кресле ко мне, включая свой носовой регистр на полную.

— Знаешь, у меня к тебе претензия.

Ты даже поговорку перековеркал, болван.

Я сажусь на край дивана у его стола, держась прямо.

— Слушаю?

— Меня слегка бесит, что ты не рассказала, что у тебя кто-то есть, Сапфир. Я ведь делился с тобой, как у меня был роман с заведующей, когда я был резидентом.

На самом деле, он вывалил это на меня без моего согласия. У меня похолодело внутри.

— Что?

— Мне сказал другой ординатор.

— Кто?

Он отмахивается.

— Не помню.

Ага, конечно.

— Говорят, ты встречаешься с парой радиологов. Якобы вас застукали в комнате дежурств.

Мозг глохнет, тело замирает. Радиологи? Пара?

Он довольно улыбается, поправляя очки — те самые, что меня точно не привлекают.

— Раз ты увлекаешься тройничками, у меня теперь ещё больше историй для тебя.

— Я не увлекаюсь тройничками, — хрипло выдавливаю я.

Он фыркает.

— Не похоже. И поверь, она была очень подробна…

— Хватит. — Мой голос обретает стальной тон.

Он дергается.

— Что?

— Это всё неправда. Всегда было неправдой.

Его лицо каменеет. Глаза становятся холодными, он отмахивается в сторону двери.

— Ладно. Принеси мне кофе из Starbucks, а?

Я протягиваю руку за деньгами — его заказ дорогой: американо без кофеина, высокий стакан, один сантиметр обезжиренной пенки.

Он хмыкает:

— У тебя же ещё остались деньги на карте?

Потому что мы, бедные резиденты, получаем по 150 долларов на питание во время смен в клинике Винсента. Его кофе стоит пять, а он просит его каждый день. Прошло уже три недели моей ротации в MFM, а он так и не заплатил ни за один.

Половина моей еды ушла на его кофейную зависимость, но слёзы подступают к глазам, и я не хочу с ним спорить. Я выхожу из кабинета и направляюсь по стеклянному мосту в столовую.

Ещё один слух.