Чтение онлайн

Кеннеди, напомнил Джонсон своей аудитории, провозгласил на инаугурации в 1961 году: «Давайте начнём». Теперь, сказал Джонсон, «давайте продолжим». Сосредоточившись на внутренних проблемах (чего не сделал Кеннеди), Джонсон перечислил некоторые из «мечтаний», которые, по его словам, преследовал Кеннеди: «образование для всех наших детей», «рабочие места для всех, кто их ищет», «забота о наших пожилых людях» и, прежде всего, «равные права для всех американцев, независимо от их расы и цвета кожи». Джонсон сделал акцент на вопросе гражданских прав. «Ни один мемориал, ни одна оратория или надгробная речь не могли бы более красноречиво почтить память президента Кеннеди, чем скорейшее принятие закона о гражданских правах, за который он так долго боролся. Мы достаточно долго говорили о равных правах в этой стране. Мы говорим уже сто лет или даже больше. Настало время написать следующую главу и записать её в книгах закона».

Это была торжественная, но бодрящая речь. Когда Джонсон закончил, его аудитория, жаждавшая лидерства после убийства, вскочила на ноги и восторженно зааплодировала. Опросы общественного мнения показали, что Джонсон также произвел впечатление на американский народ. В отличие от Трумэна, который пошатнулся после вступления в должность в 1945 году, Джонсон, помощник конгрессмена в 1931 году, конгрессмен в 1937 году, сенатор в 1949 году, лидер большинства в Сенате с 1955 по 1960 год, вице-президент с 1961 года, выглядел знающим и уверенным. Пятидесятипятилетний техасец говорил как президент.

Джонсону и его либеральным союзникам, однако, приходилось справляться с целым рядом серьёзных проблем, самой крупной из которых была война во Вьетнаме. Дома ему пришлось руководить разрешением основных тенденций американской жизни, усилившихся в последние годы: необычайной моральной силы эгалитарных идей, питаемых движением за гражданские права, и быстро растущих народных ожиданий, многие из которых были вызваны обещаниями Кеннеди. Взаимосвязанные, эти динамики достигли пика в середине 1960-х годов. Они породили ещё более грандиозные ожидания — требования, по сути, правительственных пособий, — которые одновременно и возбуждали, и вызывали разногласия. Джонсону, мастеру по созданию коалиций на Капитолийском холме, выпала необычная судьба иметь дело с силами, которые шли к раздроблению Соединенных Штатов. [1312]

ДЖОНСОН РОДИЛСЯ и вырос в холмистой местности на юге центрального Техаса, сын грубоватого отца, который с трудом зарабатывал на жизнь и был популистски настроенным законодателем штата, и волевой матери, которая стремилась к более благородному образу жизни. Напряженные отношения сказывались на их браке и, как полагают биографы, наложили отпечаток на юного Линдона, их старшего сына. Люди, которые помнят его мальчиком и юношей, описывают его как во многом сына отца: грубый, буйный, немного дикий. Однако они помнят его и как трепетно относящегося к своей матери, которая сурово пресекала любые проявления привязанности, когда была недовольна им. Так же как он стремился завоевать любовь своих очень разных родителей, Джонсон всегда отчаянно хотел, чтобы люди полюбили его. Он также стал искусным примирителем — замечательный навык для тех, кто надеется продвинуться в политике. Всю свою жизнь он долго и упорно трудился, чтобы сблизить людей. [1313]

Однако люди, близкие к Джонсону, также чувствовали, что его воспитание оставляло его неуверенным в себе, когда он пробивался вверх по политической лестнице. В отличие от Рузвельта, своего образца для подражания, он не имел патрицианского происхождения. В отличие от Кеннеди, с которым его часто нелестно сравнивали, он не обладал унаследованным богатством и хорошей внешностью. (Многие современники высмеивали его большие уши, которые торчали из головы). Вместо этого Джонсону приходилось бороться на каждом шагу, едва проиграв сенаторские праймериз в 1941 году (его соперник, вероятно, украл их у него) и едва выиграв в 1948 году (он, конечно, украл их). После этой победы противники прозвали его «Линдоном с обвалом». После переизбрания в 1954 году у него наконец-то появилась надежная политическая база, которую он использовал для участия в президентской гонке в 1960 году. Но к тому времени он приобрел репутацию самовозвеличивающегося колесного дельца.

В Соединенных Штатах по-прежнему сильна региональная идентификация, и Джонсон чувствовал себя особенно неуверенно из-за этого аспекта своего происхождения. Среди его южных и западных коллег на Капитолийском холме это был политический актив, который он использовал в полной мере. Став богатым, он приобрел скотоводческое ранчо, которым очень гордился. Он наслаждался возможностью надеть сапоги и ковбойскую шляпу, погрузить гостей в свой кадиллак и провезти их, перепуганных, на скорости девяносто миль в час по своим дальним владениям. Но многие жители восточных стран, особенно образованные люди, восхищавшиеся стильным Кеннеди, считали Джонсона практически карикатурой на все то, что ассоциировалось у них с Техасом. Многие, отмечая его блестящие костюмы с широкими лацканами и зачесанные назад волосы, сравнивали его с речным картежником. Эти мнения уязвили Джонсона, гордого и тщеславного человека. Он считал, что, что бы он ни делал, восточный истеблишмент будет презирать его.

В сознании Джонсона и многих его поклонников этот истеблишмент имел широкий охват. По их мнению, он состоял из репортеров и обозревателей восточных медиаимперий, таких как Washington Post и New York Times, и их аколитов, высокообразованных эстетов и снобов из дорогих восточных школ и университетов. Times, — жаловался Джонсон в 1967 году, — «играет главную роль в том, что люди предубеждены против [меня]. Редакторы не хотят использовать слово „президент Джонсон“ ни в одном хорошем слове. Фанатизм [по отношению к техасцам] рождается в некоторых сотрудниках „Нью-Йорк таймс“». [1314] Джонсон особенно отождествлял поклонников Кеннеди с истеблишментом. Сбитый с толку преклонением перед Кеннеди при его жизни, Джонсон стал возмущаться, когда «люди Кеннеди» не перешли на его сторону после 1963 года. «Это было самое проклятое», — сказал он позже своему биографу. «Он [Кеннеди] не сказал ни одного важного слова в Сенате и ничего не сделал. Но каким-то образом… ему удалось создать образ себя как блестящего интеллектуала, молодого лидера, который изменит лицо страны. Я признаю, что у него было хорошее чувство юмора, что он ужасно хорошо смотрелся на чертовом телеэкране и вообще был довольно приличным человеком, но его растущее влияние на американский народ было для меня загадкой». [1315]

Если бы Джонсон был более рефлексивным человеком, он мог бы понять, почему многие американцы не смогли его полюбить. Ведь Джонсон был во многих отношениях несимпатичен. Истории о его непомерном тщеславии многочисленны. Будучи сенатором, он предлагал отдать теленка со своего ранчо родителям, которые назовут своих детей в его честь. Став президентом, он приказал фотографам Белого дома записывать его передвижения для потомков. По одной из оценок, он сделал 500 000 своих фотографий. Джонсон с удовольствием изучал эти снимки и регулярно дарил их гостям и высокопоставленным лицам. Джонсон также сделал себе пластиковые бюсты, которые, как известно, он ласково поглаживал, общаясь с людьми в Белом доме. Нанося визит Папе Римскому, он получил в подарок картину XIV века. В ответ он удивил понтифика, подарив ему свой бюст. [1316] В шутках, большинство из которых были недобрыми, Джонсон уподоблял себя Аврааму Линкольну, Рузвельту, а чаще всего — Иисусу или Богу.

Тщеславие Джонсона, вероятно, служило компенсацией неуверенности в себе, которая казалась главной в его характере. Возможно, его стремление к доминированию имело схожие корни. Каковы бы ни были источники, его потребность в полной лояльности среди сотрудников была легендарной. Сотрудники понимали, что они не только должны работать долгие часы; они также должны почитать его и подчиняться его властной воле. Когда Джонсон стал президентом, он продиктовал дресс-код для своих помощников. Он настаивал на том, чтобы они были доступны в любое время дня и ночи. Чтобы быть уверенным в том, что можно связаться с Джозефом Калифано, одним из самых доверенных советников, Джонсон установил телефон рядом с унитазом в ванной комнате кабинета Калифано. Хуже всего для сотрудника было, когда его вызывали на совещание в ванную Джонсона, когда президент сидел на унитазе. [1317]

Джонсон требовал от окружающих не только лояльности, но и раболепия. Унизить и даже напугать других — значит повысить своё самоощущение. Он объяснил одному из помощников: «Запомните вот что: В Белом доме есть только два вида людей. Есть слоны и есть писаки. И я — единственный слон». Разочарованный пресс-секретарь Джордж Риди позже заметил, что Джонсон «как человек был жалкой личностью — хулиганом, садистом, бездельником и эгоистом… Его отступления от цивилизованного поведения были преднамеренными и обычно имели целью подчинить кого-то другого своей воле. Он совершал отвратительные поступки, потому что понимал, что другие люди должны притворяться, что они не возражают. Это был его метод подчинить их своим желаниям». [1318]

Как такой человек смог подняться так высоко в американской политике к 1960 году? Одной из причин было желание. Начиная с 1931 года, когда он впервые приехал в Вашингтон в качестве двадцатитрехлетнего секретаря конгресса, Джонсон был одержим амбициями. Он работал необычайно долго и доводил себя до изнеможения во время многих своих кампаний. Баллотируясь в Палату представителей на внеочередных выборах в 1937 году, он похудел на сорок два килограмма за сорок дней. Добиваясь места в Сенате одиннадцать лет спустя, он сбросил около тридцати килограммов, прежде чем с визгом победить на праймериз. Он всегда небрежно относился к своему здоровью, отказывался от еды, много курил и бездумно пил. В 1955 году, когда ему было всего сорок семь лет, он перенес тяжелый сердечный приступ и отказался от сигарет. Он оставался целеустремленным и неугомонным, не в силах довольствоваться тем, чего добился в жизни.