Чтение онлайн

Устремленный в будущее, Джонсон всегда проявлял проницательное политическое чутье. В молодости он добился внимания Рузвельта, который в 1935 году назначил его директором Национальной молодежной администрации (ЫУА) в Техасе. Джонсону тогда было всего двадцать шесть лет. Оказавшись в Палате представителей, он быстро подружился с Сэмом Рэйберном, влиятельным техасцем, который стал спикером в 1940 году и занимал этот пост (за исключением четырех лет правления партии) до своей смерти в 1961 году. Рэйберн, пожизненный холостяк, относился к Джонсону почти как к сыну. Когда в 1949 году Джонсон перешел в Сенат, он стал протеже Ричарда Рассела из Джорджии, лидера южного демократического блока в верхней палате и одного из самых влиятельных людей в американском правительстве. Тщательно налаженные связи помогли Джонсону подняться с поразительной быстротой. Когда в 1953 году он стал лидером демократов в Сенате, ему было всего сорок пять лет — самый молодой человек в современной американской истории, занимавший такой пост.

Способность Джонсона манипулировать политической системой, хотя и не имела себе равных, лишь отчасти объясняла его продвижение. Не менее важным было его огромное мастерство убеждения и создания коалиций, особенно в Сенате, где в 1950-х годах он создал свою национальную репутацию. Джонсон сделал своим делом знание всего, что мог, о личных недостатках и политических потребностях своих коллег, которых он усердно завлекал любезностями и мелкими одолжениями. Он знал, когда нужно льстить, когда торговаться, когда угрожать. Он усердно знакомился с деталями законодательства и тщательно считал носы, прежде чем идти на риск. Приняв решение, он рассчитывал на победу и, как правило, выигрывал. [1319]

Коллеги на Холме, сопротивлявшиеся Джонсону, часто получали то, что современники с трепетом называли «лечением». Это был Джонсон-убедитель в своей самой убедительной форме. Сенатор Джордж Смэттерс из Флориды описывал «Лечение» как «великую всепоглощающую грозу, которая поглощает вас, смыкаясь вокруг вас». Это могло длиться как несколько минут, так и несколько часов. Как описывают журналисты Роуланд Эванс и Роберт Новак, Джонсон «придвигался вплотную, его лицо находилось в считанных миллиметрах от цели, глаза расширялись и сужались, брови поднимались и опускались. Из его карманов сыпались вырезки, записки, статистика. Мимикрия, юмор и гениальная аналогия превращали „Лечение“ в почти гипнотический опыт и делали цель ошеломленной и беспомощной». [1320]

Либералы, наблюдавшие за Джонсоном в эти годы в Сенате, не поддавались на уговоры. Большинство из них продолжали считать его ловким и корыстным политическим оператором, который занимался подтасовкой голосов, чтобы попасть в Сенат. Некоторые из его помощников, такие как правая рука Бобби Бейкер, казались ещё более скользкими. Либералы также отказывались приписывать ему истинные инстинкты реформ. Отмечая его дружбу с консервативными южанами, такими как Рассел, и его нежелание критиковать Эйзенхауэра, они далее осуждали его за поддержку техасских нефтяных интересов, прохладное отношение к организованному труду и, как они полагали, его двойственное отношение к гражданским правам.

У либералов было достаточно оснований сомневаться в том, что Джонсон претендует на роль одного из них. Особенно до 1954 года он чувствовал, что должен действовать осторожно, чтобы не обидеть политически влиятельных консервативных бизнесменов в Техасе. Однако Джонсон был более либерален, чем представляли себе многие современники. Хотя он был одержим стремлением к самосовершенствованию, он также надеялся добиться социальной справедливости. В 1930-х годах, будучи директором NYA в Техасе, он эффективно работал над тем, чтобы направить федеральную помощь молодым людям, на которых было направлено законодательство; ни один другой директор штата не был столь энергичен и успешен, как Джонсон. Он решительно поддерживал и другие социальные программы «Нового курса», особенно электрификацию сельских районов и государственное жилье. Когда он баллотировался в Палату представителей в 1937 году, он был единственным претендентом, с энтузиазмом поддержавшим противоречивый план Рузвельта по комплектованию Верховного суда. И тогда, и позже Рузвельт оставался его кумиром. [1321]

Вера Джонсона в либерализм «хлеба и зрелищ», выдвинутый «Новым курсом», отражала его региональные интересы. Он настаивал на том, что федеральная помощь — это ключ к преодолению изоляции и нищеты Юга, самого бедного региона страны. Будучи президентом, он позаботился о том, чтобы направить как можно больше федеральных денег на Юг и Запад, помогая тем самым втянуть «Солнечный пояс», как его стали называть, в основное русло американской экономики. Но вера Джонсона в государство как благодетеля социальноэкономического прогресса выходила за рамки регионального партикуляризма. В этом убеждении, составляющем суть его политической философии, он был очень близок к либералам своего поколения.

ПОДГОТАВЛИВАЯ свои внутренние программы в конце 1963 года, Джонсон знал — и все знали — что он обладает огромным преимуществом, которого либеральные предшественники были лишены с конца 1930-х годов: национальное настроение настолько жаждало сильного президентского лидерства, что даже Конгресс и группы интересов вынуждены были прислушаться. Ряд событий способствовал такому настроению. Экспансивная риторика Кеннеди о Новом рубеже, хотя и игнорировавшаяся на Холме при его жизни, поддерживала либеральную повестку дня. Стремительный рост экономики с 1962 года оказал огромную помощь: казалось, нация может позволить себе дорогостоящие федеральные программы. А оптимистично настроенные либеральные бюрократы, такие как Уолтер Хеллер из Совета экономических консультантов, были уверены, что знания в области социальных наук и компьютеризация дают правительству инструменты для изменения мира.

Однако подобные силы меркли по сравнению с последствиями убийства Кеннеди. Это воздействие, конечно, не было одинаковым для всех. Некоторые считали, что над страной нависли зловещие силы: реформы в таком сатанинском обществе бесполезны. Консерваторы цеплялись за исторически сильные сомнения в способности правительства улучшить рынок. Группы особых интересов продолжали сопротивляться изменениям, которые, казалось, угрожали им. Миллионы американцев, как всегда, оставались апатичными или аполитичными. Тем не менее, убийство Кеннеди затронуло многих людей так, как не задевало их раньше. Можно ли искупить убийство столь молодого и многообещающего лидера? Должна ли его жизнь быть потрачена впустую? Ощутимая народная тоска по решительному политическому лидерству казалась повсеместной.

Джонсон предоставил его. В последующие месяцы после смерти Кеннеди его уверенность в том, что он, как и Рузвельт, сможет разработать государственные программы на благо общества и обеспечить прогресс «свободного мира», почти не ослабевала. Он также был уверен, что у Соединенных Штатов более чем достаточно ресурсов для достижения этих целей. По сути, он олицетворял собой рост грандиозных ожиданий, который захватил многих либералов в 1960-х годах. «Меня тошнит от всех людей, которые говорят о том, чего мы не можем сделать», — сказал он одному из помощников в 1964 году. «Черт возьми, мы самая богатая страна в мире, самая могущественная. Мы можем все это сделать». [1322]

Продвигая такой экспансивный либерализм, ЛБДж (так его называли многие) уделял беспрецедентное внимание Капитолийскому холму. «Есть только один способ, — объяснял он позже, — которым президент может иметь дело с Конгрессом, и это — постоянно, непрерывно и без перерыва. Если это действительно сработает, отношения между президентом и Конгрессом должны быть почти кровосмесительными… Он должен выстроить систему, которая тянется от колыбели до могилы, от момента внесения законопроекта до момента его официального принятия в качестве закона страны». Он добавил: «Мера должна быть отправлена на Холм в самый подходящий момент… Сроки крайне важны. Момент — это не таинственная госпожа. Это управляемый факт политической жизни, который не зависит ни от чего более экзотического, чем подготовка». [1323]

Джонсон так усердно работал над удовлетворением чувств конгресса, как ни один президент в современной американской истории. Снова и снова, в любое время суток, он брал телефонную трубку, чтобы позвонить и польстить законодателям, среди которых были и молодые люди, никогда прежде не получавшие известий из Белого дома. Не оставляя ничего на волю случая, он настоял на том, чтобы его политические помощники постоянно находились на холме. Со свойственной ему грубостью он говорил им: «Вы должны научиться ездить на Конгрессе, как на женщине». Он сказал Калифано, чтобы тот никогда не принимал голос конгрессмена как должное. «Никогда не думайте о таких вещах. Знайте, знайте, знайте! Вы должны знать, что он у вас есть, и есть только один способ узнать это». Джонсон поднял правую руку, сжал её в кулак и посмотрел на неё. «И тогда ты понимаешь, что его член у тебя вот здесь». Затем ЛБДж открыл ящик стола, разжал кулак, как будто что-то уронил, захлопнул ящик и улыбнулся. [1324]