Чтение онлайн

К середине 1965 года, однако, появились признаки того, что прилив скоро пойдёт на убыль. Ничто не продемонстрировало это более наглядно, чем беспорядки, вспыхнувшие в Уоттсе, преимущественно чёрном районе Лос-Анджелеса, всего через пять дней после подписания 6 августа закона о праве голоса. Хотя Уоттс казался менее убогим районом, чем многие чёрные городские кварталы, в нём были серьёзные социально-экономические проблемы: три четверти проживавших там взрослых чернокожих мужчин были безработными. Бунт начался после стычки между полицией и чернокожим мужчиной, который оказал сопротивление при аресте за вождение в нетрезвом виде. [1472] В истории отношений между полицией и цветными меньшинствами (включая мексикано-американцев) подобные разборки не были чем-то новым. Но городские чернокожие, как и чернокожие Юга, возгордились и возмутились. Обвиняя полицию в жестокости, они встали на сторону мужчины. Затем последовали пять дней беспорядков, стрельбы, грабежей и поджогов, в основном магазинов и зданий, принадлежащих белым. В результате беспорядков, прекратившихся только после того, как 13 900 национальных гвардейцев прибыли для восстановления порядка, погибли тридцать четыре человека и более тысячи получили ранения, причём подавляющее большинство из них были чернокожими. [1473] Ущерб, нанесенный имуществу, оценивается более чем в 35 миллионов долларов. Около 4000 человек были арестованы. Хотя консерваторы утверждали, что беспорядки вызвала лишь горстка «отщепенцев», было очевидно, что восстание получило широкую поддержку в Уоттсе. Около 30 000 человек приняли участие в беспорядках, а ещё 60 000 поддержали их. Разбуженные надеждами и ожиданиями, они обрушились на белый мир. Когда Кинг ходил по улицам, проповедуя ненасилие, они его игнорировали. Очевидно, что законы о гражданских правах 1964 и 1965 годов не смягчили социальное и экономическое недовольство чёрных масс. Возможно, никакое либеральное законодательство не смогло бы этого сделать. [1474]

ХОТЯ БУНТ В УОТТСЕ в 1965 году был крайней реакцией, в ретроспективе он представляется зловещим предзнаменованием будущего. В последующие несколько лет один внутренний кризис за другим, включая ещё более кровавые расовые столкновения в городах, разбивали оптимизм социальных инженеров и заставляли либералов снова обороняться. К концу 1965 года сам Джонсон, казалось, был близок к отчаянию. «Чего они хотят?» — спрашивал он своих критиков. «Я даю им бурные времена и больше хороших законов, чем кто-либо другой, и что они делают — нападают и насмехаются. Мог ли Рузвельт сделать лучше? Кто-нибудь мог бы сделать лучше? Чего же они хотят?» [1475] С этой точки зрения первые двадцать месяцев правления Джонсона представляют собой блестящую, но относительно короткую эпоху в послевоенной истории американского либерализма.

Довольно внезапное ослабление либеральных надежд заставило многих ученых и современников обвинить Джонсона. И в этом есть свой резон. ЛБДж, не в силах сдержать своё эго, действительно хотел превзойти Рузвельта и всех остальных президентов в истории. Он оценивал достижения в основном количественными показателями: чем больше крупных программ будет принято, тем лучше. Некоторые из этих программ, такие как ОЕО, были приняты в спешном порядке, без проведения тщательных исследований и без особых раздумий о потенциально раскольнических политических последствиях. Другие программы, такие как помощь образованию, слишком оптимистично полагались на вливание федеральных средств в решение сложных социальных проблем, которые, как и бедность, нуждались в более вдумчивом изучении, чем они получили. Сделать все быстро — не то же самое, что сделать это хорошо.

Многие из последующих проблем с программами «Великого общества» были обусловлены тремя общими чертами. Одна из них — склонность Джонсона и его советников полагаться на высокопартийное большинство. Когда программы сталкивались с трудностями на пути, республиканцы и другие могли свободно сказать: «Я же говорил» и осудить их по своему усмотрению. Исключением из этой тенденции стали законы о гражданских правах. Благодаря моральной силе движения за гражданские права и чрезмерной реакции расистов на Глубоком Юге, в 1964 и 1965 годах они получили двухпартийную поддержку Конгресса на Севере. Северяне из обеих партий, избравшие Юг в качестве врага, были заинтересованы в том, чтобы добиться своего. (В конце концов, эти акты не оказали особого влияния на Север.) Цели были ясными и справедливыми, исполнение — твёрдым, законы — долговременными.

Во-вторых, Джонсон не любил противостоять укоренившимся политическим интересам. Отчасти из-за страха перед консерваторами, включая корпоративные интересы, он отказался рассматривать возможность создания масштабных государственных программ занятости, таких как WPA, которые могли бы обеспечить работой и повысить доходы бедных. Профсоюзы тоже опасались таких программ, потому что они угрожали рабочим местам бедняков. Пользуясь уважением лоббистов Национальной ассоциации образования, Джонсон разрешил местным школьным администрациям слишком широкую свободу действий в расходовании федеральных денег. Зная о могуществе Американской медицинской ассоциации, он одобрил закон о здравоохранении, который (среди прочего) принёс пользу больницам, врачам и страховым компаниям. Он отказался повысить налоги, чтобы оплатить любую из этих программ.

По этим причинам программы «Великого общества» были квинтэссенцией либерализма, а не радикализма. За исключением расовых отношений (что является большим исключением), они не предпринимали серьёзных усилий, чтобы бросить вызов власти устоявшихся групп, включая крупные корпорации. Они ни в коем случае не противостояли социально-экономическому неравенству и не стремились к перераспределению богатства. Суть либерализма «Великого общества» заключалась в том, что у правительства есть инструменты и ресурсы, чтобы помочь людям помочь самим себе. Он стремился к равенству возможностей, а не к установлению большего равенства социальных условий. [1476] Третьей характерной чертой Джонсона и «Великого общества» было преувеличение. Когда Л. Б. Дж. разъезжал по стране, чтобы прорекламировать и подписать знаковые акты своей администрации, он (и другие) давал парящие описания того, что он сделал. OEO может покончить с бедностью за десять лет. Помощь образованию станет «единственным действительным паспортом от бедности». Программа Medicare станет «исцеляющим чудом современной медицины». Избирательные права были «самым мощным инструментом, когда-либо придуманным людьми для устранения несправедливости». Некоторые из этих программ действительно помогали людям, а многие другие — иммиграционная реформа, государственная поддержка искусства и гуманитарных наук, экологическое законодательство — отражали благородные намерения. Но Великое общество не сделало почти столько же для улучшения экономического положения людей, сколько сделал необычайный рост экономики. Когда он прекратился — в 1970-х годах, — недостатки программ ЛБДж стали очевидны. Гипербола, связанная с «Великим обществом», породила нереалистичные ожидания населения в отношении правительства, которые впоследствии стали преследовать американский либерализм.

Это действительно были проблемы с президентским руководством Линдона Джонсона и, в более широком смысле, с либеральной политической философией, которую он принял. Тем не менее, немного несправедливо заострять на них внимание. Джонсон, обладавший острым чувством того, что возможно в американской политике, был прав, считая, что в 1965 году ему нужно было действовать быстро, если он надеялся продвинуть либеральную повестку дня. В конце концов, консерваторы и заинтересованные группы блокировали её на протяжении целого поколения. И чтобы добиться результата, естественно, нужно было опираться на большинство демократов. За исключением гражданских прав, где республиканцев, таких как Дирксен, можно было привлечь на свою сторону, в 1965 г. большинство в законодательном органе не было необходимо и не было настроено помогать.

Легко критиковать Джонсона за то, что он не смог бросить вызов группам интересов или способствовать перераспределению политической и экономической власти в стране. Но ещё проще понять, почему он этого не сделал. Группы интересов стали настолько влиятельными в американской политике, особенно в Конгрессе, что без их молчаливого согласия не могло быть принято ни одного значимого закона. Отчасти это объяснялось тем, что группы контролировали крупные политические и экономические ресурсы, которые могли угрожать члену Конгресса политическим поражением. Это также объяснялось тем, что другие группы — бедные, меньшинства — оставались политически очень слабыми. Многие из них не могли или не хотели голосовать, не говоря уже о том, чтобы найти время или деньги для участия в политической жизни.

Группы интересов поддерживались не только ресурсами. Эти группы также опирались на значительную идеологическую поддержку политически активных американцев, не доверявших государству, и намеренно вызывали её. Закон о школьной помощи, содержащий жесткие федеральные рекомендации по расходованию средств, наверняка вызвал бы противодействие не только со стороны учителей и школьных администраторов — в данном случае заинтересованных сторон, — но и со стороны тысяч родителей и других людей, считающих, что образование должно оставаться в первую очередь делом местных властей. Федеральное правительство не должно «диктовать» школам. Например, организованные интересы возглавляли оппозицию более активному участию государства в медицине, но они также пользовались поддержкой населения, по крайней мере, среди политически влиятельных представителей среднего класса. Многие из этих американцев — люди, которые могли позволить себе врачей, — твердо верили в сохранение традиционной платной медицины против «угрозы» государственного вмешательства.

Судьба ОЕО наглядно показала, что может произойти, если правительственная программа станет восприниматься как опасная для хорошо организованных интересов. Хотя боевики получили контроль лишь над несколькими программами общественных действий, их деятельность вызвала в 1965 году такую бурю протеста среди городских чиновников, в большинстве своём демократических, что Джонсону пришлось направить вице-президента Хамфри на срочные посреднические миссии. Однако демократические силы, такие как мэр Чикаго Ричард Дейли, не хотели успокаиваться, если администрация не обещала им контроль над деньгами. Джонсон, нуждавшийся в их поддержке, быстро смирился, как и демократы в Конгрессе. Начиная с 1966 года Конгресс начал изменять расширительные понятия о «максимально возможном участии» бедных. Руководство программами по борьбе с бедностью было возвращено традиционному союзу городских политиков и социальных работников, но не раньше, чем война с бедностью расколола Демократическую партию.

Критики, порицавшие Джонсона за то, что он не стремился к равенству социальных условий, также были несколько несправедливы. Несмотря на риторику, подобную той, что он использовал в своей речи в Говарде, он не делал вид, что выступает за перераспределение, которое это повлекло бы за собой. Он был избран как либерал — как защитник глубоко укоренившихся американских идей о достоинствах равенства возможностей, — а не как сторонник серьёзных структурных изменений в американской жизни. Либералы, действительно, ясно понимали, как мало политической поддержки было в стране для таких усилий, которые, как минимум, потребовали бы повышения налогов для среднего и высшего классов. Требовать равенства условий, продолжали считать многие американцы, означало обременять нацию налогами, регулированием и бюрократией, угрожать процветанию и наносить ущерб предпринимательской жилке и индивидуализму, которые лежат в основе американской мечты.