Чтение онлайн

— Акулов сказал, что вы хорошо справляетесь. Я хотел познакомиться с вами лично.

Красивый низкий голос снова прокатывается по мне, как волна. И я снова ловлю себя на том, что хочу слушать его ещё. Чтобы говорил, что угодно. Хоть погоду комментировал. Хоть расписание обедов.

— Благодарю. Очень неожиданно, — отвечаю я, стараясь улыбнуться.

Он чуть склоняет голову набок.

— Слышал, у вас непростая ситуация, — произносит он почти небрежно, как бы вскользь. — В день вашего собеседования Давид Олегович сообщил, вы на одном пособии воспитываете двух детей.

— Ну… да, бывает, — произношу я немного невпопад, стараясь не придавать вопросу особого значения.

— Немногие выдерживают такой груз ответственности, — бросает он и смотрит пристальнее, — Особенно в одиночку.

Я не знаю, как на это реагировать. Благодарить? Промолчать? Притвориться, что не услышала?

В итоге я просто растерянно киваю. И всё. Потому что всё слишком странно. Сейчас я уверена на все сто процентов, что он всё обо мне узнал от Акулова, потому что это именно он звонил ему в день собеседования.

И следующие же слова Батянина подтверждают мой вывод:

— Мы с Давидом Олеговичем тогда посовещались и сочли необходимым, чтобы корпорация пошла вам навстречу.

Я замираю.

Ах вот оно что… так это жалость. Или интерес? Или и то и другое? Нет, точно жалость. Батянин видел меня на парковке, случайно набрал в самый роковой момент номер Акулова… и опять же случайно тот ляпнул про претендентку-разведенку. Вот Батянин и пожалел меня.

Только насчет “мы с Давидом Олеговичем” явно притянуто за уши.

Знаю я это вечное начальственное: “Мы посоветовались, и я решил”. И в моей памяти еще свежо, как на собеседовании Акулов унижал и оскорблял меня под маской вынужденного отказа. Он бы в жизни не стал ничего такого советовать! Значит, Батянин просто пожалел меня и подумал — с корпорации не убудет, пусть работает.

Может, настроение у него в то утро было хорошее, а может, он иногда включает режим альтруиста, кто его знает. Вот и отдал приказ… это ясно, как дважды два.

Что ж… я не гордая. От чужой жалости шарахаться не стану, когда дело касается благополучия моих детей. Его жалость даже приятна. И от нее почему-то… щемит сердце.

— Надеюсь, вы быстро освоитесь в корпорации, Елизавета, — говорит Батянин, так и не дождавшись от меня ответа.

Его бархатный глубокий голос прокатывается по моей спине приятной вибрацией, и я вдруг ощущаю, что у меня колени подрагивают. Опять же и стул подо мной какой-то неудобный. И странно хочется, чтобы генеральный заговорил снова. Чтобы этот бас прошёлся у меня под кожей ещё раз.

Я хочу… сама не знаю чего. Но уж точно не покраснеть от внезапного телесного дискомфорта.

— Спасибо. Это очень… внимательно с вашей стороны, Андрей Борисович, — бормочу я, стараясь держать интонации ровными. И ни в коем случае не выдать внутреннего жара, который странно разливается под кожей с того момента, как он озвучил моё имя своим великолепным густым тембром.

Слова звучат почти правильно.

В меру благодарно, но без панибратства, спокойно, но с оттенком признательности. Так, словно на самом деле я вовсе не ощущаю, как вибрация его голоса — басистого, плотного, медленного, — только что прошла по моему телу, зацепила в груди и осела где-то внизу живота. И звук не просто прозвучал, а остался внутри, заполнив собой пустоты, о существовании которых я даже не догадывалась.

— В первый месяц может показаться, что структура сложная, — зачем-то продолжает Батянин негромко. — Но вам помогут. Обращайтесь к Тамаре Николаевне по всем вопросам документооборота. И держитесь подальше от тех, кто слишком навязчив в помощи и общении. В будущем, когда уже освоитесь, такие не помогают, а паразитируют.

Я киваю и чувствую каждую вибрацию его тембра уже где-то в межрёберном пространстве.

Ну что же это такое со мной творится, а?.. Кажется, что генеральный директор разговаривает со мной не словами, а прикосновениями, которые проходят сквозь ткань пиджака и касаются плеч, шеи, позвоночника. И самое нелепое что он ведь даже не подозревает о своем влиянии. Не пытается воздействовать на меня и всё в этом духе. Я чувствую. Он просто… такой от природы. И его голос — как вес тела на моей груди, тёплый и по-мужски обволакивающий.

С ним можно засыпать. Или, наоборот, просыпаться…

Чёрт. Кажется, у меня сейчас будет легкая офисная влюблённость в комплекте с приступом острого неловкого уважения за его внимательность ко мне.

— Удачного вам дня, Елизавета, — говорит он наконец и кивком дает понять, что прием окончен.

На последнем слове его голос будто на долю секунды замедляется. Становится как-то плотнее, что ли, и глубже… будто именно в этом месте он захотел поставить паузу, чтобы запомнилось. И мне кажется, что он не имя моё проговаривает, а пробует его на вкус. Разворачивает на языке каждый его слог…

А-а-а, спасите меня кто-нибудь от этого голоса!..

— И вам… Андрей Борисович! — выдыхаю я, слегка кивая, и поднимаюсь.

К выходу стараюсь идти неторопливо и спускаюсь вниз по лестнице сдержанным шагом, делая вид, что всё, абсолютно всё в пределах нормы.

Вот только в реальности — ничего подобного и ни разу не в норме. Потому что я чувствую на спине его взгляд… нет, не как прожектор или рентген, а как лёгкий тёплый ветер. Он почти неосязаемый, но от него дрожит что-то внутри, неуловимое, какое-то девичье, почти забытое.

Захожу в лифт, как во сне.

Мысли в голове похожи на мыльные пузыри. Круглые, переливающиеся и лопающиеся до того, как успеешь к ним прикоснуться. Автоматически нажимаю нужную кнопку. Лифт закрывается… и только затем я обнаруживаю рядом невесть как успевшего заскочить Акулова.

— Ну что, как встреча? — спрашивает он, не поворачивая головы, как бы между прочим. Как будто мы обсуждаем кофе в переговорной.

— Хорошо, — отвечаю нейтрально.

— Он что-то… уточнял? Какие-то указания были? — голос у начальника отдела продаж кажется рассеянным и скользящим, но я слышу в нем интерес. И он его не прячет всерьез, просто маскирует под офисную болтовню.

— Да нет, обычные рекомендации. Тамаре Николаевне можно вопросы задавать, и с навязчивыми коллегами поаккуратнее, — отвечаю с лёгким красноречивым оттенком, который транслирует недвусмысленное: больше не скажу ни слова.

Акулов как-то неоднозначно хмыкает.

— Андрей Борисович у нас не часто советы раздает. Занятно… — и умолкает.

А я не отвечаю, потому что именно в этот момент у меня внутри что-то щелкает. Будто там включили свет, озаряя то, что всё время лежало на виду, в темноте.