Чтение онлайн

Там Вертер, пожилой, представительный мужчина, которому на вид чуть за шестьдесят, хотя на самом деле это не так. Он в свитере, брюках и тапочках сидит в удобном кресле с легкой улыбкой на лице. Комната выкрашена в зеленые и коричневые тона, в ней пахнет дровами, горящими в камине, и кожей.

— Рад, что ты смог прийти, Эрик, — говорит он. — Пожалуйста, присаживайся. — Позади меня появляется стул, и я сажусь. И тут тени рассеиваются, и я вижу остальных.

— Я не знал, что здесь вечеринка, — говорю я. В полукруге вокруг Вертера сидят еще четверо. Двое справа от Вертера похожи на брата и сестру. У них полинезийские черты лица, длинные черные волосы, собранные в хвосты. Мужчина сложен как полузащитник, а женщина как волейболистка олимпийского уровня. Они очень хорошо одеты.

Слева от Вертера сидят пожилая чернокожая женщина с седеющими волосами и царственной осанкой, в красном платье и жемчугах, и совсем молодой мужчина, почти мальчик, угрюмо сгорбившийся рядом с ней. На нем форма одной из подготовительных школ: синий блейзер, брюки и полное отсутствие воображения.

— Прояви хоть немного уважения, черт возьми, — говорит мальчик, выпрямляясь и надувая щеки, чтобы казаться мужественным. Женщина рядом с ним дает ему такую пощечину, что даже я вздрагиваю.

— Простите, юного Лукас, — говорит женщина. В ее голосе слышится легкий французский акцент. — Он импульсивный.

— Ничего страшного... мэм Рошамбо, верно? Лизетт Рошамбо? — Я никогда не встречался с Рошамбо, но слышал о них.

— Да, — отвечает она и слегка кивает. Мальчик смотрит на меня с яростью, которую даже не пытается скрыть. Боже, парень, это же не я тебя ударил.

— А вы, должно быть, Аумакуа, — говорю я остальным. — Лейлани и... Дюк, верно? Близнецы.

Я слышал кое-что интересное об Аумакуа. Строго говоря, Аумакуа, это гавайские семейные божества, которые принимают облик животных: совы, акулы, морской черепахи и так далее. Не знаю, просто ли семья взяла это имя или между ними есть более тесная связь. Никогда особо не задумывался об этом. Учитывая мои недавние проблемы с богами, я мог бы кое-чему у них поучиться.

— Ты носишь акулью кожу? В самом деле? Не слишком ли прямолинейно, вам не кажется?

Как и Рошамбо, Аумакуа одна из самых влиятельных магических семей. И я имею в виду не просто влиятельные семьи магов. Это люди, которые манипулируют фондовыми рынками, погодой, временем.

Мужчина, Дьюк, громко хохочет.

— Я же говорил, что он заметит.

У него низкий голос и такой акцент, который можно приобрести, только прожив всю жизнь на Гавайях. Я слышал, что он использует его, чтобы люди его недооценивали.

— У моего брата чувство юмора как у двенадцатилетнего, — говорит Лейлани. В её речи нет и следа акцента. Может, они и близнецы, но она предпочитает сбивать людей с толку одним своим присутствием. Из них двоих я бы не хотел связываться с ней больше, чем с ним.

— Вы уже познакомились? — спрашивает Вертер.

— Я знаю вас только понаслышке, — говорю я. — Интересно, что здесь делают три самые могущественные семьи магов Лос-Анджелеса.

— Четыре, — поправляет Вертер. — Четыре семьи.

— Меня вы в эту категорию не включайте, — говорю я. — Все, кто обладал хоть какой-то реальной силой в моей семье, мертвы.

— Я же тебе говорил, мама, — говорит Лукас. — Не понимаю, зачем мы вообще с ним разговариваем.

— Лизетта, неужели обязательно было брать с собой сына? — спрашивает Вертер.

— Ему когда-нибудь нужно будет учиться, Аттила, — отвечает она.

— Может, и так, — говорит Дьюк. — Но обязательно было делать это в наше время?

— Ладно, тайм-аут, — говорю я. — Что, чёрт возьми, происходит? Вертер, если ты опять пытаешься меня убить, может, просто покончим с этим? У меня дел по горло.

— Прошу прощения, мистер Картер. Мы тут время от времени препираемся.

— Насколько я слышал, вы тут пытались поубивать друг друга.

— Мы отложили в сторону наши разногласия ради более важной задачи, — говорит Лизетта. — Но да, такое тоже случалось.

— Она имеет в виду бутылку, — говорит Дьюк.

— А нам-то какое дело? — спрашивает Лукас. — Ну, джинн выбрался из бутылки. Мир полон джиннов. Они в заточении, на свободе, бродят по храмовым руинам. Я убивал джиннов в пустыне, охотился на упырей на болотах, на асвангов на Филиппинах. Я не боюсь какого-то Аладдина.

— Можно я его сейчас стукну? — говорю я.

— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал, — говорит Лизетта. — В конце концов, в моей жизни так мало радостей. — Она переводит взгляд на сына. Тот тут же замыкается в себе и молчит.

— Если тебе от этого станет легче, малыш, то это хороший вопрос, — говорю я. — Вот что я знаю. Дариусу восемь тысяч лет. Он помог Эрнандо Кортесу поработить ацтеков и умудрился убить почти весь ацтекский пантеон богов.

— Дариус, это разновидность джиннов, известная как марид, — говорит Вертер. — О них чаще всего говорят, и они самые могущественные. Они исполняют желания. Маридов на Земле нечасто встретишь. Дариус единственный, о ком я знаю. Все остальные исчезли.

— Уничтожены? — без особой надежды спрашиваю я.

— Нет. Они просто решили вернуться домой. Они живут в альтернативном измерении. В исламском фольклоре оно называется Аль-Гаиб, но это такое же расплывчатое понятие, как "рай". Это царство Невидимого. Джинны не слишком охотно рассказывают о своем происхождении, так что нам остается довольствоваться фольклором.

— Что такого особенного в марид? — спрашивает Лукас. — Джинн есть джинн.

Вертер холодно смотрит на мальчика.

— Даже объединенная сила всех магов в этой комнате, скорее всего, не смогла бы убить марида.

— О, — говорит Лукас.

— Единственная наша надежда на то, что Дариус все это время был заперт в своей бутылке здесь, на Земле.

— Я бы не сказал, что он был заперт, — возражаю я. — Он отлично умеет впускать и выпускать людей, даже если сам не может выбраться.

— По сравнению с его прошлым, можно сказать, что да, — говорит Вертер. — Считается, что он был причастен к нескольким политическим скандалам и массовым убийствам, но после битвы в Миктлане он по большей части вел себя тихо.

— Но еще до ацтеков он был связан с целым рядом массовых убийств в древнем мире: в Карфагене в 146 году до н. э. при Сципионе Африканском, во время восстания Бар-Кохбы, в ходе которого с 132 по 136 год погибло более пятисот тысяч евреев.

— Он помогал римским полководцам устраивать геноцид? — спрашивает Лукас. — И это все? Звучит не так уж плохо.

— Ты вырастила настоящего победителя, Лизетта, — говорю я. Женщина надменно фыркает.

— Занимайтесь своим делом, мистер Картер, а я займусь своим.