Чтение онлайн

“Напугал волка щенячьим визгом!” – подумал Адольфо, а вслух произнес:

– Не слишком усердствуйте, Филиппе, у вас, как мне известно, есть дела поважнее. Птички нащебетали, что вы собираетесь в новый кругосветный вояж. Думаю, нет смысла откладывать столь увлекательное предприятие.

Желаю отыскать на каком-нибудь райском острове сладенькую туземочку, которая залюбит вас до такой степени, что и думать забудете о моей жене.

Я же, с вашего позволения, поспешу к моей виконтессе. Хочу как можно скорее предаться наслаждению ее нежным, трепетным телом. Сами понимаете: долг жены – всячески ублажать возлюбленного супруга.

Адольфо с каким-то адским удовлетворением отметил, как сузились глаза и злобно обозначились челюсти ди Граде. С трудом переварив услышанное, Филиппе сквозь зубы плеснул в ответ новой порцией презрения:

– Вижу, взывать к вашей совести – все равно что в бурном потоке грести против течения.

– О! Моя совесть – синьора избалованная и весьма разборчивая. По зову кого попало не является.

Пытаясь не поддаться искушению добить соперника очередной колкостью, касающейся болезненной для него темы, ди Бароцци резко развернулся и вышел из кабинета. Натянув на лицо маску легкомысленного благодушия, раскланялся с хозяйкой и покинул этот светский раут.

“Какого черта я вообще сюда притащился! – подумал Адольфо с досадой, усаживаясь в карету. – Как смеет этот мерзавец ди Граде говорить так о женщине, которая принадлежит мне!”

Виконт сам от себя не ожидал такой ревностно-собственнической реакции на слова и поведение Филиппе. В них явно чувствовалась не просто забота о близкой родственнице, а более серьезное и глубокое чувство.

А что, если этот золотоволосый ангел с глазами цвета бирюзы не так уж безгрешен? Что если аура чистоты и целомудрия – всего лишь обманчивая видимость? Может быть, это и разглядел в ней отец? Почувствовал ее манкость и назначил наследницей? Но зачем? Что умирающему старику с красоты столь юной девы?

Впрочем, слова падре Донато об этой девушке идут вразрез с такими мыслями. Вряд ли священник стал бы безосновательно нахваливать ее. Да и репутация Филиппе не дает ни малейших оснований подозревать его в наличии тайного романа. Ди Граде очень дорожит понятиями чести и достоинства. Для него запятнать репутацию женщины – смерти подобно!

Да и вообще, сколько ди Бароцци его знал, тот никогда не проявлял серьезного внимания к дамам. Единственной общеизвестной музой виконта ди Граде была география. А потому слова Филиппе о Бьянке неприятно укололи самолюбие Адольфо. Нет, в них не было и намека на сексуальный подтекст, но было искреннее восхищение, уважение и преклонение. Возможно, это и есть та самая любовь, на которую ди Бароцци считал себя совершенно неспособным.

Виконт ди Граде готов расстаться с жизнью, лишь бы женщина, которую он любит и которой восхищается, была счастлива. И это не бравада или восторженный порыв влюбленного юнца. Напротив, в этом есть что-то настоящее, глубинное, высокодуховное. Может быть, поэтому разговор с Филиппе был так болезненно неприятен? Разбередил в душе что-то сокровенное, давно похороненное и позабытое.

– Черт побери этого ди Граде! Пусть скорее убирается ко всем туземным чертям! Еще одна такая стычка, и его смерть точно будет на моей совести.

Адольфо с силой потер основаниями ладоней лоб, как будто пытался стереть оттуда неприятные мысли.

Он приехал в салон своей приятельницы, герцогини ди Новоли, в надежде отвлечься, развеяться, но проигрыш в карты и последующая словесная пикировка с Филиппе усугубили и без того тошно-муторное состояние.

Существование виконта ди Бароцци в последние годы было до крайности скупо на яркие ощущения: каждый новый день становился близнецом предыдущего, год новый гравюрным оттиском повторял старый. Менялись только любовницы в его кровати. Но сюжет самих амурных романов всегда был до уныния однообразным: быстрая вспышка – бурная страсть – скорое пресыщение.

И вот в одночасье жизнь заштормила, пенным валом сбила с ног и потянула в пучину сплошных неприятностей. Теперь только от него зависит, захлебнется ли он в этой стремнине или удержится за спасательный круг, который подбросила судьба. Ему надо прибиться к надежному берегу и попытаться обрести новые смыслы, новые причины жить и топтать эту землю.

Когда Адольфо переступил порог своего неаполитанского дома, дворецкий сообщил, что в малой гостиной его дожидается графиня Моразини.

“Нет, только не Анжелика! Только не сейчас! Черт, что за день-то такой сегодня! Похоже, это стало печальной традицией: плохие дни липнут ко мне, как мухи к открытой ране”, – подумал виконт с раздражением.

Завидев виконта, бывшая любовница как ни в чем ни бывало с ослепительной улыбкой бросилась ему на шею.

На такое пылкое приветствие Адольфо ответил с легкой прохладцей в голосе:

– Чему обязан такой чести, графиня?”

При этом мужчина постарался максимально учтиво высвободиться из ее объятий.

– Адольфо, дорогой! Вы мне не рады?! – Анжелика состроила гримасу оскорбленной невинности. – Ну же, не дуйтесь, не будьте таким злопамятным!

Кокетливо стрельнув глазками, вытянула свои соблазнительные губки для поцелуя.

– Я не злопамятный, а просто злой. Но и на память свою не жалуюсь. А вообще, злопамятность, пожалуй, – лучшее лекарство от вашей забывчивости, моя дорогая!

Адольфо, в нарушение правил этикета, уселся в кресло, при этом демонстративно проигнорировал предложенные для поцелуя пухленькие губки.

Анжелика, ничуть не смутившись, с легкостью райской птички угнездилась на его коленях. Изящный пальчик графини в попытке добраться до кожи на груди виконта самым настырным образом стал пробуравливать норку под запахом весты [92] . Хозяйка этого напористого лазутчика, поджав обделенные вниманием губки, принялась объяснять бывшему любовнику причины “дурацкого”, как она выразилась, письма, которое “спровоцировало всю эту неразбериху”, лишившую ее “покоя и сна”.

Оказалось, что каким-то образом до графа Моразини дошли сплетни о том, что супруга за его спиной наставляет ему рога. Альфредо, более всего в жизни дорожащий репутацией, устроил, по ее выражению, настоящий карамболь [93] . Анжелика, приложив максимум усилий и пустив в ход все свое женское обаяние, уверила мужа, что все эти разговоры – досужие домыслы, и она страшно обижена таким недоверием с его стороны. Хоть она и строила из себя оскорбленную невинность, но на самом деле была страшно напугана случившимся.