Чтение онлайн

3. Непосредственное участие евреев в подготовке и осуществлении убийства Романовых.

4. Отсутствие в «царском деле» связи с врагом «Святой Руси и Церкви» Германии.

5. Отсутствие в деле любых сведений, способных бросить тень на союзников и прежде всего — Великобританию.

Главным же выводом следствия ДОЛЖНО было стать доказательство жестокого ритуального убийства всех членов семьи Николая II «сатанистами, жидами и большевиками».

Разумеется, адмирала Колчака никак не устраивала, по определению назначенного Верховным правителем куратором по делу генерала М.К. Дитерихса, «программа, намеченная Сергеевым для своей работы, определенно преднамечала затяжку дела до бесконечности: сначала выяснить, «действительно ли совершилось самое событие преступления», «в дальнейшем принять все доступные меры к обнаружению тел убитых» «и уже затем выяснить обстоятельства совершения преступления, его вдохновителей и участников» [119] .

Соответственно, генерал Дитерихс прежде всего перечисляет недостатки в работе следствия, допущенные с августа 1918 года, чтобы смена следователя не выглядела случайной или ангажированной властями. Едва ли ему это удалось, но сами по себе аргументы генерала заслуживают внимания.

Начинает генерал с обвинения действующего следователя Сергеева в… еврействе: «Сергеев — сын крещеного еврея. Он не сочувствует изуверской политике и поступкам Бронштейна, Янкеля Свердлова, Исаака Голо-щекина, евреев Сафарова, Войкова и прочих их единомышленников. Сергеев сторонник евреев Керенских, более умеренных в способах достижения целей, не таких кровожадных. Он выдвинулся в Екатеринбурге, именно в период керенщины, когда уже не работоспособность, трудолюбие и знания имели значение в судебном мире, а слова, речи, политика, митинги, демократические принципы и прочий яд развала минувшего 1917 года. Сергеев и теперь примкнул, по-видимому, опять к тому же лагерю, почему и оказался выбранным для ведения исторического, национального дела. Так характерен этот тип людей нашей революции и так постоянны они в способах проявления демократических принципов, что, будучи назначен для ведения предварительного следствия по делу об убийстве бывшего Государя Императора, Сергеев и здесь не мог отказаться от проявления тех же способов; через прокурора он объявил в газетах, что ведение Царского дела возложено на него — Сергеева, и приглашал всех, знающих что-либо по этому делу, идти к нему для дачи показаний».

Далее куратор Верховного правителя составляет краткий обзор деятельности всех работавших ранее по «царскому делу», делая упор на их политические убеждения: «Первые исполнители его: следователь Наметкин и член суда Сергеев, независимо от их личных качеств, характеров и политических физиономий, в своей следственной деятельности, безусловно, были под влиянием указанного выше больного политического течения мысли тогдашней гражданской власти и влиявших на нее политических партий бывших учредиловцев.

Хотя Сергеев в своем прошлом проходил через стаж судебного следователя, но, судя по тому, как он вел порученное ему Царское дело, можно думать, что он никогда в жизни к этой специальной профессии никакого отношения не имел. Остается только предположить, что Сергеев ставленник известных политических течений, противник вообще Царскому делу, относился к нему как к простому исполнению канцелярской работы. Говорят, что теперь он расстрелян большевиками: если это верно, то во всяком случае он расстрелян не за участие в расследовании злодейства Исаака Голощекина, Янкеля Свердлова, Янкеля Юровского и многих иных, перечисленных выше еврейских изуверов по делу убийства Царской Семьи.

Если Наметкин отличался леностью и апатичностью к своим обязанностям, то Сергеев в произведенной работе выказал полное отсутствие самого скромного таланта следователя и абсолютное непонимание следственной про-фессионалъности. Его допросы свидетелей — это запись того, что хотел показать только сам свидетель или преступник; попытки вести допрос по определенной идее, определенному плану, систем дополнительных вопросов — у Сергеева отсутствовали совершенно, или отмечаются в протоколе только постольку, поскольку случайно сам свидетель или преступник давали для этого материал в своем показании. Он совершенно игнорирует методы установления фактов путем исследования, тщательного изучения вещественных доказательств, он просто коллекционирует их, и сами по себе у Сергеева вещественные доказательства не говорят ничего, не помогают установлению фактов преступления, не создают путей для новых следственных изысканий, а являются просто «приложениями» в узком понимании статьи закона» [120] .

Слова генерала М.К. Дитерихса особенно важны для понимания взгляда Колчака и его приближенных на «царское дело» и на весь ход его расследования. И мы без труда можем заметить, что Дитерихса и Верховного правителя Сибири попросту раздражали попытки следствия элементарно следовать принятым нормам и правилам в расследовании преступлений подобного рода. Особенно внимание Дитерихс с нескрываемым раздражением уделяет критике первоочередной задачи Сергеева — установлению факта совершенного убийства. Хотя, разумеется, расследовать убийство, если его не было, — дело неблагодарное:

«Сергеев говорит, что, по ознакомлении с данными дела Наметкина, он признал «важнейшей очередной задачей выяснить, насколько возможно, действительно ли совершилось самое событие преступления» [121] .

В полученной от следователя Сергеева докладной записке адмирал Колчак и генерал Дитерихс так и не увидели того, что им НЕОБХОДИМО БЫЛО увидеть, — неопровержимого заключения о жестоком убийстве в Екатеринбурге всей семьи Николая II:

«Докладная записка Сергеева не дала ответа на основной поставленный ему вопрос: почему Омск не ориентирован в истине совершенного в Екатеринбурге преступления? В письменном ‘собственноручном документе он даже сам не определяет, какое же именно преступление совершено в Екатеринбурге — убийство всей Царской Семьи или только бывшего Царя» [122] .

По всей видимости, уже к началу 1919 года в правительстве Колчака окончательно оформилась мысль, позднее предельно четко выраженная британским журналистом Робертом Вильтоном и взятая в качестве эпиграфа к этой книге: «Даже если царь и императорская семья живы, необходимо говорить, что они мертвы!» Как уже говорилось выше, подобное утверждение удовлетворяло интересам всех без исключения участников «большой игры» — и белогвардейцев Колчака, и большевиков, и представителей Антанты, и немцев. «Мертвые сраму не имут», — когда-то говорил летописный великий князь Святослав Игоревич, а сохраненная Романовым жизнь вызывала массу неудобных вопросов и к самим членам бывшей династии, и ко всем политическим игрокам на полях охваченной революционным пожаром России. И единственной помехой, не дающей объявить во всеуслышание так давно уже ожидаемую всеми «правду», стали следователи, работающие с «царским делом», со своей «странной» склонностью следовать в своей работе установленному законом порядку.

Дни Сергеева и Кирсты были сочтены. Дитерихс вспоминал: «Верховный Правитель, ознакомившись с общими условиями производства следствия и расследования по делу об убийстве бывшего Государя Императора и Его Семьи и с условиями взаимоотношений между отдельными ведомствами в Екатеринбурге, дабы поставить дело исследования на новых началах, принял решение без министра юстиции, на свою личную ответственность. Предписание об изъятии следственного производства от члена суда Сергеева и расследования от военных властей Екатеринбурга и Перми, с передачей всего материала, вещей и вещественных доказательств по делу, впредь до назначения нового следователя, в особую комиссию, было подписано Верховным Правителем и скреплено подписью правителя его собственной канцелярии» [123] . Уже «23 января 2929 года в присутствии прокурора Екатеринбургского окружного суда Иорданского предписание было предъявлено члену суда Сергееву, и приступлено к составлению описей и приему по ним всего следственного производства, относящихся к нему вещественных доказательств и вещей, не причисленных следствием к категории вещественных доказательств, но собранных в доме Ипатьева, отобранных от разных семей красноармейцев и у других жителей города Екатеринбурга. Эта приемка дел и вещей потребовала целой недели времени, так как описей вещей раньше составлено не было» [124] .

По всей видимости, к этому времени Колчак и Дитерихс вполне уже определились и с кандидатурой человека, который должен был в кратчайшие сроки наконец-то поставить столь желанную точку в «царском деле»: «По рекомендации бывшего Пензенского губернатора князя Голицына для дальнейшего ведения следствия был избран бывший судебный следователь по особо важным делам при Пензенском окружном суде Николай Алексеевич Соколов, бежавший из советской России и пешком пришедший к нам, пройдя через линии расположения красных войск. Назначение Соколова состоялось 7 февраля 1919 года» [125] . Двумя днями ранее, 5 февраля, Соколов встречается с Колчаком и получает от него инструкции по ведению дела. Впрочем, и рекомендация пензенского губернатора, и уж тем более пеший поход Соколова в Сибирь к Колчаку представляются вполне апокрифичными, призванными лишь подчеркнуть профессионализм и идейность будущего «героя». Строго говоря, биография Николая Алексеевича Соколова, прослужившего долгие годы в забытом Богом медвежьем углу империи, никак не свидетельствовала о каких-либо незаурядных способностях провинциального следователя, отличающих его в лучшую сторону от тех же Сергеева или Кирсты.

Николай Алексеевич Соколов (21.5.1882 — 23.11.1924) родился в купеческой семье в Мокшане Пензенской губернии. Окончил гимназию в Пензе, затем юридический факультет Харьковского университета. В 1907 году стал судебным следователем Краснослободского участка родного Мокшанского уезда. В 1911 году назначается следователем по важнейшим делам Пензенского окружного суда. В 1914 году Соколов получает чин надворного советника и вскоре избирается председателем союза судебных следователей Пензенского окружного суда. Обычный послужной список провинциального следователя — хорошего, добросовестного исполнителя. Именно такой и был нужен адмиралу Колчаку и Дитерихсу.