Чтение онлайн

51 Егор. Свобода

Я стою у парадной лестницы и в пятый раз проверяю время.

Барс рядом тихо вздыхает:

— Если вы сейчас еще раз посмотрите на часы, они начнут оправдываться.

— Следи за периметром.

— С периметром проще. Он хотя бы не женится, — иронизирует паршивец и добавляет. — Отлучусь на пару минут, посмотрю, как там обстановка.

— Только не торопи ее.

Мой печальный опыт доказывает: под давлением Настя стопорится полностью, нервничает и теряет доверие. Лучше предоставить ей сейчас все время мира, чем испортить ей праздник.

Ливадийский дворец закрыт для посещения со вчерашнего дня. Официально — санитарные дни. По факту — частное мероприятие с усиленным режимом безопасности. Ночь мы провели в Корпусе барона Фредерикса, где стены умеют молчать.

В течение последних двух часов я встречаю высоких гостей. В Белом зале Ливадии сейчас такое скопление титулованных особ, что у Барса, кажется, сводило челюсть от необходимости через раз произносить "Ваше Высочество". Ирония судьбы: у нас с Настей не осталось ни одного живого родственника, но сегодня нас пришли благословить те, кто привык управлять государствами.

Управление вернуло мне звание и закрыло глаза на мои прошлые "грехи" не за красивые глаза. Собрать в Крыму людей такого уровня — задача со многими неизвестными и еще большими ограничениями. Пришлось использовать не только личные связи, но все тайные ближневосточные и азиатские каналы, которые нарабатывал годами.

В результате это не столько свадьба, сколько демонстрация силы и одновременно место и время для заключения новых союзов. А если смотреть изнутри — это своеобразная плата за нашу с Настей свободу.

Шейх Мансур прибыл одним из первых. Сейчас подходит ко мне уже без свиты.

— Ваше Высочество, — коротко кланяюсь.

Он делает встречный шаг, полностью ломая официальный протокол, кладет тяжелую ладонь мне на плечо и склоняется к моей голове. Мы соприкасаемся носами в древнем бедуинском приветствии, от которого у стоящего поодаль принца Лихтенштейна наверняка дергается глаз. Во всяком случае, разговоры в этот момент немного стихают.

— Моя семья счастлива видеть тебя живым и победителем, — улыбается шейх. — Ты заслужил этот мир, брат. Судно на месте. Капитан получил инструкции, команда лишних вопросов не задает, — сообщает он мне приглушенным тоном.

— Ценю.

— Молодоженам полезно расстояние от мира. Вода дает его лучше стен.

— Сегодня вы философ.

Он усмехается, убирая руку с моего плеча.

— Сегодня я щедр, брат. Философия идет в подарок.

Рядом снова возникает Барс со словами:

— Мы готовы.

Опытному арабскому шейху перевод не требуется. Он кланяется и отступает обратно к своим. Впрочем, все в зале улавливают этот вайб и разворачиваются к лестнице, где пару секунд спустя появляется Настя. По залу проносится шепот, словно ветер проносится над кронами, заставляя их шелестеть.

И у меня выбивает дыхание.

Я мало что понимаю в женской моде. Не любитель всех этих каталогов, кроя и названий тканей, которые Настя иногда произносила, обсуждая с топовой московской дизайнершей это платье.

Но у меня нет слов, чтобы описать его.

Это тотальное, абсолютное доминирование. В прохладном вечернем свете Ливадии тяжелая жемчужная ткань ловит блики сапфира и переливается, как живая, с каждым вдохом и выдохом. Настя кажется высеченной из драгоценного льда.

Строгая. Царственная. Непостижимая.

И при этом — абсолютно моя.

Задерживается там на несколько мгновений, обводит всех взглядом, словно мысленно здоровается с каждым, и делает первый шаг.

До меня не сразу доходит, почему она с первого взгляда заявляет, что хозяйка этого собрания. А потом я обращаю внимание, что ее руки спрятаны в карманах юбки, и это усиливает ауру ее спокойной силы.

Шаг за шагом, медленно и торжественно, с небрежной грацией королевы она идет вниз. Теперь ее взгляд прикован ко мне.

В зале царит такая тишина, что слышно шорох шлейфа по мраморным ступеням.

— Дыши, — тихо произносит Барс на ухо.

— Дышу.

— Не похоже, — иронично замечает он и отступает на шаг.

Наши гости понимают цену символам.

Где-то в глубине раздаются аплодисменты. Кажется, ее зовут Кира. К ней тут же присоединяется ее муж. Потом люди из фонда, генерал-майор Верещагин и все остальные.

У Насти теплеет взгляд, и на лице появляется намек на улыбку.

Дождаться ее в самом низу лестницы — то еще испытание. Я все же ставлю одну ногу на нижнюю ступень и подаю ей руку.

Она кладет свою поверх. Пальцы ледяные, и я прижимаюсь к ним губами больше для того, чтобы согреть, чем для поцелуя.

— Не смотри так, — шепчет она.

— Как?

— Будто сейчас забросишь меня на плечо и унесешь в свою пещеру.

— План уже составлен и одобрен.

Она крепко держится за мою ладонь, а я разворачиваю ее тыльной стороной вверх, словно веду невесту на тур вальса, и замечаю, как синие всполохи разлетаются по сторонам и касаются тех, кто стоит рядом.

Тридцать пар глаз, вершащих мировую политику, смотрят на нас. Они наши свидетели и гонцы. Каждый расскажет свое, когда вернется. Усмехаюсь, представляя себе лицо Хартвелла. Очевидно, что он запал на нее в тот день. Такое чувствуешь всем нутром, когда твоя женщина нравится другому.

Регистратор ловит мой взгляд и едва заметно кивает. Микрофон на его лацкане ловит дыхание зала. В ушах наших гостей беззвучно активируются системы перевода.

Мы останавливаемся перед белым столом, на котором лежит гербовая папка. Дальше все происходит странно: я чувствую людей вокруг, слышу голос, понимаю порядок действий, но смысл слов вязнет где-то на полпути.

Весь мир сходится на одной фигуре: Настя. Живая. Упрямая. В платье, созданном для дворцов, с сердцем, из-за которого люди лгали, убивали и торговались с историей. И она стоит рядом со мной. И она моя.

Настя поворачивается ко мне, чуть склоняет голову и вопросительно поднимает бровь. И в этот момент я понимаю, что царит абсолютная тишина. Кажется, сюда даже доносится звук прибоя. Барс где-то сбоку аккуратно кашляет, глаза у регистратора выразительно большие, но он все еще держит лицо.

— Да, — произношу так громко, что рядом тихонько звякают хрустальные подвески на светильниках.

Вовремя. Почти.

Настино «да» звучит спокойно. Суховато даже. С такой интонацией она обычно подписывает заключение после того, как трижды проверила каждую формулировку и мысленно оспорила половину документа.