Чтение онлайн

Скольжу взглядом по ее лицу и только теперь до конца понимаю: этой ночью треснула не только ее броня. Моя, похоже, тоже дала скол.

В этой постели до сегодняшнего дня не ночевала ни одна женщина. Секс — да. Где-то на стороне. Близость — никогда. Я всегда уходил первым. И это казалось правильным, и так нас учили: ничего личного.

А сейчас уже с трудом верится, что это когда-то было моей жизнью, настолько естественной кажется ее тяжесть на мне, ее дыхание у моего горла, ее нога поверх моих.

Я осторожно высвобождаюсь. Настя недовольно шевелится во сне, чувствует потерю тепла. Поправляю ей одеяло, наклоняюсь, коротко, почти невесомо касаюсь губами ее лба. Она, не просыпаясь, рефлекторно задирает подбородок и подставляет губы. Мягкая, манкая, доверчивая.

У меня внутри вздымается темная волна, накатывает стремительно и жадно. Больше всего мне хочется снова притянуть ее к себе и целовать, пока она не забудет, как дышать.

Трудно не вести себя как голодный идиот. Я ждал эту женщину двадцать лет. Но ей нужно время на восстановление. Нам обоим нужно. Поэтому целую мягко и бегло. Всего один раз.

— Спи, — шепчу ей в губы. — Еще рано.

Поднимаюсь с кровати, проглатывая рвущийся стон. Ванная встречает меня прохладой и тишиной. Несколько секунд стою, упершись ладонями в край раковины, и смотрю на собственное отражение. Вид у меня такой, будто меня сначала долго трепали, потом пытались утопить, а под конец зачем-то воскресили. Непорядок.

Фитнес-зона тут же, за стеклянной дверью. Там ждут темная груша, тренажеры, гладкая поверхность бассейна. Голова еще не успела ничего решить, и я автоматически иду туда, босиком, в одних штанах, будто сегодняшнее утро вообще ничем не отличается от любого другого.

Опускаюсь в упор. Переношу вес на руки. И на первом же движении вниз плечо простреливает так, что на секунду темнеет в глазах. Я застываю, повиснув на руках, стискиваю зубы, потом медленно поднимаюсь на ноги.

Что ж, придется заняться тем, что еще поддается контролю: душ, бритва, щетка. Через двадцать минут из зеркала на меня смотрит человек, с которым можно иметь дело.

Потому что момент настал. И если сейчас я промолчу, потом это будет выглядеть как ложь.

Делаю пару шагов по коридору и недоверчиво принюхиваюсь. Странный, непривычный аромат. Щекочущий, влажный, живой. Слишком легкомысленный для этого дома. Несколько секунд стою, прислушиваюсь и иду на запах.

На пороге кухни останавливаюсь, как вкопанный.

На столе — пузатая расписная ваза. И откуда только в моем доме взялась такая?! А в ней — роскошные пионы и неправдоподобно крупные тюльпаны на длинных стеблях.

Цветы в моем доме — такой же абсурд, как смех в служебном коридоре или инициатива со стороны охраны. Первое, что включается во мне, — логика: кто притащил, по чьему распоряжению, какого черта вообще.

А потом во мне шевелится непривычное, теплое, похожее на… благодарность?!

Кто раздобыл пионы в ноябре, я, разумеется, выясню. Но сам факт сейчас почему-то не злит. Наоборот.

Она здесь меньше суток, а в доме уже сдвинулась тектоника. И, если честно, не только в доме.

И вот это, пожалуй, говорит о масштабе случившегося больше, чем все, что произошло ночью в моей постели.

В кабинет вхожу уже без колебаний.

Сейф открывается с привычным сухим щелчком. Несколько секунд просто смотрю внутрь, будто содержимое могло мутировать или потерять свой смысл. Черное дерево, благородный лак, золотая гравировка на крышке.

Еще можно все отложить. Вернуться к ней просто так. Дать ей проснуться спокойно. Сначала кофе, завтрак, пионы. А потом уже серьезный разговор.

Нет.

Молчание после этой ночи нельзя будет списать на осторожную недоговоренность.

Этого между нами и без того было слишком много. А я не умею делать важные вещи в белых перчатках. Идеального момента не будет. Правильной церемонии — тоже.

Возвращаюсь в спальню, тихо присаживаюсь на край постели. Замок шкатулки тихо щелкает, и Настя на секунду хмурится, приоткрывает один глаз, видит меня и сонно жмурится, улыбаясь. Пока она лениво потягивается, одеяло съезжает ниже, обнажая грудь, гладкую линию талии.

Черт.

Я заставляю себя смотреть ей в лицо.

— Стаси.

Сначала она морщит нос. Потом медленно открывает глаза. Несколько секунд смотрит куда-то сквозь утренний свет, словно возвращается из глубины, где еще нет ни меня, ни вчерашней ночи, ни боли в теле, ни стыда, ни счастья. Потом переводит на меня мутный от сна взгляд, подглядывает из-под ресниц. Губы трогает мягкая, еще не собранная улыбка.

Я показываю ей кольцо. Сапфир ловит утренний свет и вспыхивает глубокой, густой синевой.

— Что скажешь? Нравится? — кручу камень, поймав солнечный луч.

— Шикарный, — говорит она хрипло и тянется к нему.

Я перехватываю ее руку и надеваю кольцо на безымянный палец. Все. Для меня обратного пути нет.

Настя моргает.

Я склоняюсь к ее руке, целую теплые пальцы, потом тянусь к губам. Она тут же обвивает меня за шею, сонно, доверчиво, как будто ночью неведомые силы подменили гордую недотрогу.

— Доброе утро, — мурлычет она мне в губы.

— Доброе.

Она отпускает меня неохотно. Садится в постели, и одеяло сползает ей на бедра. Только теперь до нее, кажется, начинает доходить, что на ней нет ничего, кроме растрепанных волос, а я уже одет и собран.

На секунду в ее взгляде мелькает утренний диссонанс: она еще не вернулась из ночи, а я уже готов штурмовать день.

— Ты уже при полном параде? — она натягивает одеяло до горла.

Я молча подаю ей халат.

Она принимает его с короткой, почти благодарной хмуростью, набрасывает на плечи, но не сразу затягивает пояс — сначала все-таки смотрит на руку. На сапфир. На палец, который я выбрал осознанно. И, надеюсь, догадывается, что не случайно.

— Ну? Каков будет твой вердикт, госпожа эксперт с мировым именем?

Настя медленно поднимает взгляд.

— Камень исключительной чистоты, — тихо говорит она. — Натуральный. Васильковый. И, если я не сошла с ума, около двенадцати карат.

Она грустнеет, проводит большим пальцем по кристаллу, но смотрит уже не на него. Куда-то дальше. Внутрь себя. Потом отстраняется, чтобы полюбоваться кольцом и почти с детской, обезоруживающей честностью добавляет:

— Я не должна так говорить, — улыбка выходит почти виноватой. — Это непрофессионально. Неэтично. И совершенно глупо.