Чтение онлайн

От неожиданного давления внизу живота мышцы пресса рефлекторно сокращаются, и ребра мгновенно прошивает. Я невольно каменею, шумно выдыхая сквозь стиснутые зубы.

Настя останавливается. Ее ладони, испачканные мазью, зависают в сантиметре от моей груди. Я чувствую, как ее бедра сжимают мои, и этот жар перебивает любую боль.

— Больно? — ее голос срывается, теряя всю профессорскую уверенность.

— Уже нет, — вру я, глядя на нее снизу вверх. — Продолжай.

И тут она внутренне обмирает.

Поздно, Стаси.

До нее медленно доходит, где она оказалась. Вспыхивают скулы, горло чуть дергается — она сглатывает и заставляет себя смотреть на гематому, а не мне в глаза.

Мазь холодит кожу, но под ее пальцами все равно жарко. Она делает вид, что занята синяком. Я делаю вид, что верю.

Но моя грудная клетка ходит ходуном. Сердце лупит по ее ладони так, что этот бешеный ритм невозможно проигнорировать. На третьем круге ее пальцы сбиваются.

— Не смотри так, — говорит она.

— Как?

— Как будто уже всё решил.

Я смотрю ей в глаза.

— Я решил.

Она замирает.

— Опять? За меня?

— За себя.

Ее губы чуть приоткрываются. Ответ готов. Колкий, гордый, спасительный. Но она не произносит его.

Я беру ее правую руку. Провожу большим пальцем рядом с царапинами.

— Ты всё еще думаешь, что пришла сюда временно? — прижимаюсь губами к нежной коже.

Ее вздох не сбрасывает напряжения.

— Завтра ничего не станет проще. Будут вопросы. Проверки. Твои люди. Люди Хартвелла. Этот твой… Молочаев? Черт знает, кто еще. Возможно, нас обоих размажет по стенке, и все это, — она обводит глазами комнату, — окажется просто красивой паузой перед новым допросом.

— Да.

— И ты сейчас не имеешь права делать вид, что все решено.

— За всё — нет, — я держу ее руку и смотрю на следы произошедшего. — За себя — да.

Она долго молчит.

— И что ты решил? — спрашивает наконец.

— Мне не нужна другая. Мне нужна ты. Со всем, что было до меня.

Ее лицо меняется.

— С твоей стороны, как минимум, бестактно напоминать мне о возрасте.

Вижу, куда попал. В мужа, его смерть, ошибки, гордость, страх оказаться не той, не вовремя, недостаточно... хорошей.

Она прищуривается.

Да. Вот так. Лучше злиться, чем прятаться.

— Не перебивай, — даже не пытаюсь защищаться. — Мне не нужна легкомысленная пустышка, Стаси. Мне нужна женщина, которая может поставить на место лорда Хартвелла, Николая, Марка, меня и половину правительства. Особенно меня. Одним словом — мне нужна ты.

Она фыркает, но глаза у нее снова блестят.

— Самоуверенно.

— Точно.

— Вдруг я не хочу?

— Тогда ты сейчас встанешь и уйдешь в свою комнату. Я не остановлю, — и с этим отпускаю ее руку.

Это стоит мне больше, чем должно. Но я все же разжимаю пальцы.

Настя не двигается. Моя ладонь падает на покрывало, а она продолжает сидеть на моих бедрах. Гордая, упрямая, пойманная в ловушку. Уйти сейчас — значит сбежать. А Профессор сбегать не умеет.

Она смотрит на свою ладонь. Потом на меня.

— А если останусь? — она старается держать тон ровным, но я все равно слышу под ним дрожь.

— Тогда я больше не буду притворяться, что мне достаточно твоей медицинской помощи.

Она опускает взгляд к моей груди. Потом снова поднимает.

— Но тебе же нужна эта помощь.

— Уже меньше.

— Ты самонадеянный.

— Да.

— Властный.

— Да.

— Невозможный.

— Тоже да.

Она медленно кладет тюбик на тумбочку рядом и рефлекторно вытирает остатки мази о свою футболку, не сводя с меня потемневшего взгляда. При этом ее ладонь очерчивает грудь, талию, живот, а потом касается моего лица.

Неуверенно — только в первую секунду. Дальше пальцы ложатся тверже. На скулу. На щетину. На угол рта.

Я не двигаюсь. Пусть сама.

Она наклоняется и целует меня. И в этом поцелуе читается женщина, которая слишком долго запрещала себе хотеть, и наконец устала подчиняться собственному запрету.

Отвечаю не сразу. Секунду держу себя на месте, потому что во мне еще живет ее голос, короткое “не так”. Сегодня она должна почувствовать разницу прежде, чем я позволю себе забыться.

А потом притягиваю ее ближе, перехватывая за бедра и усаживая так, как удобно мне. В боку вспыхивает боль, но ее уже почти не слышу. Потому что Настя ближе, чем была когда-либо. Теплая. Живая. Упрямая. Моя.

Ее ладонь ложится на здоровое плечо, пальцы скользят к затылку.

— Не геройствуй, — напоминает она хрипло, когда напрягаются мои мышцы.

Я усмехаюсь ей в рот и целую уже в полную силу.

Ее оборона ломается не сразу, но я чувствую этот момент всем телом. Еще секунду назад она сдерживалась — и вот уже отвечает жадно, яростно, без остатка. Словно злится на меня за то, что я так долго ждал. На себя за то, что не позволяла себе. На весь мир — за то, что он равнодушно существовал до этой минуты и мешал нам добраться сюда раньше.

Я знаю этот гнев. Я сам из него сделан.

Ее пальцы путаются в моих волосах, тянут, заставляют поднять лицо. Она целует так, будто спорит. И я принимаю спор. Моя правая рука жестко ложится ей на поясницу, зарывается под край футболки, впиваясь в горячую кожу. Притягиваю ее к себе, вжимая в свое тело, и плечо тут же резко простреливает. Плевать. Я просто хочу ее ближе.

И этого у меня темнеет в глазах сильнее, чем от боли.

— Стаси, — выдыхаю я ей куда-то между ключиц.

Она замирает на мгновение. Смотрит сверху вниз. Волосы выбились из прически, на щеках румянец, губы соблазнительно припухли. А в глазах — вызов.

— Что?

— Сейчас — так?

Она понимает сразу.

Вижу, как вопрос проходит через нее. Как касается того самого места, где раньше была паника. Она снова наклоняется так близко, что ее губы почти касаются моих.

— Сейчас — я сама.

— Пока, — хрипло соглашаюсь я.

И это последнее, что мне нужно услышать, чтобы дать желанию выйти из-под замка.

Конечно же, она ощущает это каждым невидимым нервом, но все еще упрямится. Потом сдается. Комкает край своей футболки, резким, почти раздраженным движением стягивает ее через голову и швыряет на пол. На секунду надо мной в полумраке проносится изгиб ее налитой груди и ребер. Она прижимается ко мне и медленно опускается, вздрагивая от каждого нового прикосновения. Я не выдерживаю и сильнее сжимаю ее, направляя, не давая ей больше мучить ни себя, ни меня этой медлительностью. Хватаю ртом ее гладкую кожу, пока она скользит по мне, и едва не вою от того, как близко эта безумная женщина.