Чтение онлайн

Она смотрит так, словно предупреждает: не вздумай торжествовать.

А я сгораю.

Чувствую ее руку у края моих штанов и едва сдерживаюсь, чтобы не поторопить и не толкнуться навстречу. Помню: она хочет сама.

Грубое трение ткани о ткань между становится невыносимым. Тело требует жесткого, резкого рывка вверх, но стоит мне приподняться с подушек, как мятые ребра отзываются глухим, парализующим спазмом.

Я инстинктивно шумно выдыхаю сквозь зубы. Настя тут же хмурится. Ее ладони упираются мне в ключицы, мягко, но непреклонно вдавливая меня обратно в подушки, в изголовье.

— Лежи, — шепчет она. — Я сказала — сама.

— Попробуй, — выдыхаю я, удерживая ее на себе. — Только не думай, что я отдам тебе все.

Она избавляется от оставшейся одежды, медленно, нарочно мучительно, и я даю ей эти несколько секунд власти — ровно до того момента, пока не перехватываю ее бедра и не заставляю опуститься так, как мне нужно.

Когда она принимает меня полностью, я не удерживаюсь и глухо рычу, вжимаясь затылком в подушки, потому что внутри всё мгновенно стягивается в тугой, раскаленный узел. Настя прерывисто вздыхает, запрокидывая голову, ее шея выгибается, а по телу пробегает крупная дрожь. Она замирает на несколько секунд, привыкая, давая нам обоим выжить в этой критической близости, а затем делает первый порывистый, скользящий толчок.

Я крепко сжимаю ее пальцы левой рукой, блуждаю правой по ее животу, груди, шее, ловлю ее губы, когда она наклоняется за поцелуем, и схожу с ума от ее ритма.

Но ее “сама” хватает ненадолго. Я чувствую момент, когда у нее сбивается дыхание, когда жадность становится сильнее контроля. И уже сам задаю ритм — глубже, жестче, не давая ей снова спрятаться. Настя вскидывает на меня потемневшие глаза, будто хочет возмутиться, но вместо этого только рвано выдыхает и вцепляется мне в плечи. Вот так. Теперь уже я веду.

Она дышит рвано, горячо, со всхлипами. Ладони скользят по вспотевшей коже, а внутри живота скапливается такая плотность, от которой сводит челюсти. Ребра горят адским пламенем, плечо разрывается, но эта чистая, концентрированная животная химия между нами глушит любые сигналы мозга.

Нас накрывает одновременно — резко, жестко, как будто в теле не осталось ни одной живой нитки, которая не была бы натянута между нами. Настя вскрикивает и порывисто выдыхает мне в губы. Сжимает мои пальцы так, что хрустят суставы, и это сносит последние остатки моего контроля. Вспышка слепит, выжигая все, что мы пережили за эту неделю. Остается только наше общее, хриплое дыхание.

Настя обессиленно падает мне на грудь, утыкаясь носом в шею с “целой” стороны. Ее тело все еще бьет мелкая дрожь как послевкусие.

Проходит короткая вечность. Мир вокруг нас начинает медленно остывать, возвращаясь к реальности. Дождь за окном все так же хлещет по стеклам.

И тут Настя резко трезвеет. Она приподнимается надо мной, и смотрит округлившимися, хоть все еще слегка пьяными глазами. В них отчетливо читается паника.

— Черт, — шепчет она, и ее голос срывается. — Врач же строго-настрого прописал тебе полный покой! Капсула депривации должна была снизить тонус, а мы… я…

Она в панике оглядывает мою грудь, и на ее лице написано такое искреннее, отчаянное раскаяние, что я не выдерживаю.

— Стаси, — прихватываю ее за затылок, принуждая опустить голову ниже, к моему лицу. — Спокойно. Я цел. И, кажется, впервые за неделю вообще ничего не болит.

— Это эндорфиновый шок, — строго, но уже со слезами в голосе бормочет она, пытаясь включить привычную броню. — Завтра ты не встанешь. И твой Лазарь меня вышлет к чертовой матери. За причинение тяжкого вреда здоровью пациента.

— Пусть только попробует, — усмехаюсь я, прижимая ее к себе. — Ты теперь здесь главная. Привыкай.

Она выдыхает что-то похожее на ругательство, на секунду обмякает в моих руках и тут же отстраняется.

— Погоди. Что ты сказал?

Улыбаюсь и молчу. Нет смысла повторять. Она все правильно услышала.

— Завтра ничего не станет проще, — тихо говорит она. — Скорее всего, завтра начнется очередной ад.

— Знаю.

— Я могу быть невыносимой, Егор. Я не умею подчиняться правилам.

— Уже проверил.

С минуту она молчит. Опускает голову, упирается лбом мне в подбородок. Потом говорит почти неслышно:

— Я боюсь раствориться в тебе. Потерять себя после всего, что выстроила.

От этой фразы во мне все сжимается сильнее, чем от боли.

— Не растворяйся. Мне не нужна тень. Мне нужна ты. Со всеми твоими косяками, непокорностью и способностью уложить на лопатки даже британского лорда. Не касаясь его при этом даже пальцем.

Она долго смотрит на меня. Так, будто проверяет, не спрятана ли в моих словах очередная политическая ловушка.

Нет ловушки, девочка. Всё по-честному.

— А если я всё-таки начну убегать? — устало спрашивает она. — Если инстинкт самосохранения сработает раньше, чем разум?

Я слегка сжимаю ее худенькую ладонь.

— Догоню, — обещаю спокойно. — И напомню, куда ты шла. Сама. Ко мне.

Вдох у нее получается неровный, судорожный, но спина наконец-то полностью расслабляется. Настя медленно опускается рядом на подушки, подтягивая одеяло до подбородка, потом перебирается мне на плечо и снова утыкается носом в шею.

— Я еще пожалею, — сонно бормочет она, засыпая прямо у меня на груди.

— Скорее всего.

— Ненавижу твою честность.

— Привыкай, — усмехаюсь в потолок, целую ее в макушку и прикрываю глаза.

Даже не знаю, как она отреагирует завтра. Скорее всего, я снова все испорчу. Но не сделать не могу.

49 Егор. Царский изъян

Она спит, уткнувшись мне в плечо, закинув руку мне на живот и ногу на мои голени, будто всегда имела на это право. Брови чуть сдвинуты, губы расслаблены, волосы рассыпались по подушке и по моей груди. Некоторое время лежу неподвижно и не решаюсь вдохнуть глубже. Смотрю на нее и невольно усмехаюсь: та самая женщина, которая не подпускает к себе мужчин.

Но усмешка быстро сходит.

До этой ночи именно так и было. Она ускользала всегда — ловко, спокойно, с тем упрямством, которое сначала кажется холодом, а потом оказывается страхом. Даже в доме прабабки, когда между нами уже почти не осталось воздуха, она сумела меня остановить. И двадцать лет назад не подпускала тоже. Ни на шаг ближе, чем сама считала допустимым. Иначе просто не умела выживать.

До Сергея, похоже, так и не дошло главное: ее нельзя взять наскоком. Можно только дождаться, когда она придет сама. Или попытаться сломать. Он выбрал второе — то, что проще и понятнее.