Чтение онлайн

Мне довелось познакомиться с СОБРом вместе с коллегами Викторией Кларк, Хейди Брэднер и Эллен Байндер, и эта встреча состоялась благодаря сочетанию нашей глупости и неадекватной реакции бойцов, дополненной их верой в совершенно дурацкую русскую легенду14. Мы получили приглашение остановиться у упомянутого выше господина Эльмаханова и глупо рассчитывали на то, что местные российские войска будут либо знать, либо проявят уважение к тому факту, что он был родственником и помощником Гантамирова, которого они тогда даже восстановили в должности мэра Грозного. Словом, поскольку уже был вечер, а комендантский час внедрялся совершенно дикарскими способами, мы решили отложить до следующего дня визит на российский командный пост, чтобы сообщить о нашем присутствии.

Со своей стороны, там прослышали о появлении людей, говорящих по-русски с иностранным акцентом, которые остановились в этой местности, и к естественной подозрительности военных добавилось то обстоятельство, что среди этих людей находились женщины. Это запустило цепочку умозаключений, которая привела к «Белым колготкам» – мифическому подразделению латышских (или эстонских, или и тех и других) женщин-снайперов, которые якобы появлялись на каждой постсоветской войне, сражаясь на антироссийской стороне. Даже тени доказательства их существования никогда не было, но любой российский солдат из тех, с которыми мне доводилось встречаться (а вдобавок абхазы и армяне), твердо верил в этот миф15. В Чечне это была часть общей легенды о «шести тысячах наемниках» (или «афганских моджахедах-добровольцах» – в зависимости от того, с кем вы говорили). Это был миф, старательно распространяемый ельцинской администрацией и российским верховным командованием, но, в отличие от остальной части официальной дезинформации по поводу Чечни, к которой солдаты относились с полным презрением, в этот слух они верили – главным образом, несомненно, потому, что он позволял им скрыть от самих себя масштаб военного унижения, которое нанесли им чеченцы.

Как бы там ни было, вечером 20 февраля подразделение СОБРа в Грозном направилось разыскивать именно участниц «Белых колготок». Они продемонстрировали свой профессионализм, явившись в полной тишине из-за ограды сада, где обнаружили нашего хозяина, который мыл посуду. К счастью, когда ему приставили оружие к голове и спросили, кто находится в доме, он ответил: «Западные журналисты». Без этого, как сказал позже один из собровцев, случилось бы вот что: «Мы бы сначала бросили в комнату гранату, а затем бы уже проверили ваши документы. Обычно в таких случаях мы поступаем именно так».

Первое, что мы почувствовали в их присутствии, был чистейший ужас. Мы только что поужинали, когда я увидел фигуру в черном, возникшую в двери и наставившую на нас свой автомат. Дальше, кажется, была секунда мертвой тишины, а затем крик «Стоять!» – и комната внезапно наполнилась фигурами в униформе, все они были в черных масках, выкрикивали приказы и ругательства, оттеснили нас к стене, явно находясь на грани истерии. В действительности это, несомненно, была стандартная техника приведения в замешательство и запугивания во избежание любого противодействия – на меня это определенно повлияло, но в то же время отражало и настоящий страх с их стороны.

Несмотря на то что с самого начала должно было быть понятно, кто мы такие, следующий час или около того, пока нас, наконец, не доставили в местную комендатуру, был крайне неприятным. Ходить в темноте с руками за головой, забираться в этой позиции в бронемашину и выбираться из нее – дело непростое, но легкий удар по голове дулом автомата научит вас держаться ровно. Я получил несколько таких ударов вместе с некоторым количеством пинков как в момент ареста, так и по прибытию в комендатуру, причем там они были еще более намеренными. Эта жестокость показалась мне более или менее стандартной практикой нанесения телесных повреждений любому заключенному мужского пола, который там оказывался, – у противоположной стены мои коллеги видели трех избитых чеченцев, причем один из них был пожилым человеком. Но с моими коллегами не обращались дурно, что демонстрировало определенную степень выдержки и дисциплины в СОБРе, а также то, что бойцы не были пьяны.

После того как комендант, полковник Николай Ефименко проверил наши документы, задержавшие нас бойцы стали очень извиняться, в особенности, несомненно, за то, что проявили такую сильную агрессию при аресте трех безоружных женщин. Они даже отвезли нас обратно, что было довольно неожиданно, на том же БТРе, на котором доставили нас в комендатуру. Всё кончилось тем, что большую часть следующей недели мы провели вместе с ними и стали достаточно хорошими приятелями, чтобы, вернувшись в Россию, несколько раз позвонить их семьям и сообщить, что с ними всё в порядке. А один из них, Андрей, позже приезжал вместе с женой и детьми, чтобы увидеться со мной в Москве, и пригласил меня побывать на его даче в Керчи16.

На следующий день один из собровцев, которого звали Эдик Пономарев, сказал мне: «Нам очень жаль, что так произошло, но поймите, что мы уже потеряли нескольких человек и все находимся на грани». В этом был определенный резон: через несколько дней после того, как мы уехали, один из собровцев, Олег Сварцов, был убит, а еще двое ранены, когда их БТР наехал на чеченскую мину в Грозном.

Части СОБРа и призывные подразделения, будь то армейские или внутренних войск, резко отличались друг от друга, что постоянно подчеркивали сами собровцы. Когда мы впервые говорили с ними, они пытались подчеркивать свою более высокую мотивацию, хотя вскоре эта тема ушла на задний план. Сергей из Хабаровска (большинство из них не называли своих фамилий, опасаясь мести чеченцев в отношении их семей) сказал:

В определенном смысле эта часть СОБРа демонстрировала ту черту, которая всегда считалась отличительной для российской и советской армии, хотя основная часть нынешних вооруженных сил России ее полностью забыла – а именно явный талант к импровизированному строительству. Они сделали по возможности максимально удобным для себя помещение комендатуры – не слишком удачным образом выбранный для этой цели бывший цех по разливу меда. В одном из его углов был воздвигнут краеугольный камень российской военной жизни – баня, или парилка, в которую они любезно нас приглашали. В результате они и выглядели, и пахли лучше, чем большая часть остальной армии.

Как и большинство солдат вдали от дома, собровцы завели себе домашнее животное-талисман – кошку, спасенную из горящей квартиры и названную по незапамятной русской военной традиции Машкой. Это была странная картина, хотя я видел такое на всех войнах: люди с суровыми лицами, держащие кошку на коленях и мягко гладящие ее шерсть. Я сильно подозревал, что к нам они относятся примерно как к четырем таким же очередным талисманам (по крайней мере к женщинам – возможно, я был решительно de trop [лишним (фр.)] в их компании). Им определенно доставляло огромный восторг показывать нас другим подразделениям, встреченным нами, когда они возили нас по городу.

Как бы то ни было, я никогда не предавался опасной идеализации этого подразделения. Большая шишка на голове и несколько ноющих ребер напоминали мне о наиболее снисходительных проявлениях их отношения к заключенным, и если они и относились к нам как к талисманам, то у меня не было сомнения, что в кризисной ситуации они бы убили и съели кошку Машку. Пока мы были в их компании, я вспоминал сцену, описанную Чеславом Милошем в его мемуарах «Родная Европа», свидетелем которой он был во время вступления советских войск в Восточную Пруссию в январе 1945 года. Группа русских солдат с искренней человечностью и добротой утешала немецкого пленного, а затем, кажется, с одинаково искренним сожалением вывела и расстреляла его «из необходимости» – в данном случае, как отмечает Милош, заключавшейся либо в овечьем тулупе пленника, либо в сложностях с отправкой его в тыл.