Чечня: Трагедия Российской мощи. Первая чеченская война
Шрифт:
Эту нечеченскую сторону Дудаева также отмечали и многие чеченцы, причем не только из числа его врагов. Один из чеченских боевиков сказал мне: «Я сражаюсь за Чечню, а не за Дудаева. Я не люблю его и никогда не любил. Когда он отдает нам приказы в своей советской униформе и ставит себя над нами, будто диктатор, он не более чем советский генерал и таким всегда останется. Всё в нём говорит об этом. Но мы, чеченцы, не признаём никакого другого правителя, кроме Бога». (Хотя, с другой стороны, Масхадов тоже, конечно же, является профессиональным советским офицером, но он никогда не предавался этим ультрачеченским делам.)
Лично для меня наиболее поразительным образом отсутствие у Дудаева естественной привязанности к чеченской традиции проявлялось в недостатке гостеприимства, которое является железным законом у чеченцев. Точно так же, как у афганских моджахедов, в любой группе чеченских боевиков, с которой я проводил больше нескольких минут, мне предлагали попить чаю либо извинялись, что не могут этого предложить. Во время моей последней встречи с Дудаевым в декабре 1995 года нам не предложили даже стакана воды. Это, разумеется, вполне типично для высоких чиновников и офицеров бывшего коммунистического мира, но абсолютно нетипично для чеченца, даже влиятельного.
По многим аспектам поведения Дудаев практически был этакой западной пародией на никудышного диктатора третьего мира, что-то вроде недоКаддафи. В этом смысле типичными были его длинные монологи, в которых он постоянно философствовал об истории, религии и целом свете. Во время одной из таких речей он без перерыва говорил, отвечая на вопрос журналиста, на протяжении одиннадцати минут, а когда кто-то зевал или ронял голову, Дудаев рявкал: «Вы устали?» – и все мы послушно шептали: «Нет-нет».
На самом деле были и такие эпизоды, когда я думал, что Дудаев сошел с ума – или, скажем так, был психически неустойчив, демонстрируя явные черты паранойи и мегаломании в клиническом смысле (об этом же без диктофона мне говорили два западных дипломата из ОБСЕ, которые встречались с Дудаевым в 1995 году: «И этот человек командовал звеном ядерных бомбардировщиков!»). Казалось, ничто иное не может объяснить его яростные и совершенно излишние словесные провокации в адрес Ельцина и России по различным случаям. В одной из своих первых речей на чеченском телевидении в качестве президента он обвинил российские спецслужбы в подготовке нападения на Чечню при помощи искусственного землетрясения – когда я приехал в Чечню в феврале 1992 года, люди там всё еще говорили об этой предполагаемой угрозе.
По крайней мере дважды риторика Дудаева имела пагубные последствия для Чечни. Первый раз это произошло в марте 1994 года в контексте подписания соглашения между ельцинской администрацией и Татарстаном. Часто высказывались предположения, причем, возможно, верные, что если бы Ельцин пригласил Дудаева на личную встречу как бы на равных, то из собственного тщеславия и соображений личного престижа в Чечне Дудаев, вероятно, почувствовал бы, что его репутация в достаточной мере сохранена, чтобы вслед за Татарстаном подписать некий федеративный или конфедеративный договор с Россией. В этом случае, с точки зрения ельцинской администрации, первостепенный вопрос «отсоединения» был бы разрешен, и последовавшей войны почти наверняка удалось бы избежать.
Большинство чеченцев, возможно, были бы готовы принять эти условия – мне не раз говорили: «Мы готовы подписать договор с Россией, но только как равные». Так что некое решение, которое предполагало бы равноправную конфедерацию, вполне вероятно, и было бы одобрено. Большая часть обычных чеченцев, с которыми я встречался до войны, а особенно, конечно, пожилые люди, с женами и семьями, не были фанатичными националистами и боялись войны. Но в то же время подобный договор в самом деле мог быть очень непопулярен среди некоторых молодых активистов в гвардии Дудаева, и это могло легко предрешить его собственную судьбу.
В любом случае этот договор не состоялся. Вот что сказал в августе 1996 года профессору Валерию Тишкову президент Татарстана Минтимер Шаймиев:
«В тот момент, когда Ельцин посетил нашу республику в марте 1994 года, он был почти готов к переговорам с Дудаевым по татарстанской схеме, но тогда ему сказали, что Дудаев плохо о нём отзывается. “Как я могу с ним встречаться, если Дудаев меня оскорбляет?” – спросил меня Ельцин. Я бы предположил, что эти сообщения с заявлениями Дудаева намеренно поместили в газетах, чтобы настроить Ельцина против встречи с Дудаевым, поскольку, к сожалению, не все члены Совета безопасности были за такую встречу»19.
На самом деле, хотя версия о подобном заговоре «ястребов» внутри ельцинской администрации (возможно, на том этапе во главе его стояли Сергей Шахрай и Сергей Филатов) весьма правдоподобна, столь же верно и то, что публичные и в крайней степени личностные оскорбления Дудаева в адрес Ельцина вплоть до марта 1994 года действительно имели место, и это выглядело очень недипломатично. Еще одним разрушительным примером действий Дудаева была его угроза казнить российских пленных, захваченных при нападении оппозиции на Грозный 26 ноября 1994 года – похоже, именно это уничтожило любую возможность того, что российское государство, получив удар по носу, сможет спокойно отступиться от прямого вмешательства и трусливо повернет назад.
Быстро оказалось, что угроза по поводу пленных не будет приведена в исполнение (еще одно доказательство того, что Дудаев просто говорил, не думая)20, но вред уже был нанесен. Муса Дамаев, бизнесмен и авторитетный человек из города Шали, сказал мне в мае 1995 года:
«Нам не нужен храбрый президент, потому что сам наш народ и так храбрый – даже женщины и дети. Кто нам нужен, так это мудрый президент, который думает головой, доводит дела до ума и не говорит слишком много. Не надо было так сильно оскорблять ельцинское правительство до войны, и прежде всего, не надо было показывать, как много у нас оружия. Это было глупо. Надо было просто держать его спрятанным и готовым для дела, когда понадобится».
Еще более странными в некотором смысле были различные публичные заявления Дудаева в попытке протянуть Москве оливковую ветвь мира непосредственно накануне ввода российских войск, к примеру, сделанные на пресс-конференции 1 декабря, на которой я присутствовал вместе с другими коллегами. Я уверен, что эти усилия со стороны Дудаева были довольно искренними, и действительно, в первые несколько минут они звучали довольно рационально. Но затем он резко перешел к истерическим оскорблениям и болтовне, философским, расовым и историческим рассуждениям, как будто им овладел какой-то злой дух. Заявив в ходе пресс-конференции, что чеченская делегация отправилась в Москву на переговоры, он затем три раза процитировал слова, приписываемые Гарри Трумэну: «Нет такого языка, на котором можно говорить с русскими», – и четыре раза назвал Россию «дьявольской силой».
Конечно, отчасти Дудаев занял эту ультранационалистскую позицию вынужденно, из-за слабости других баз его поддержки в Чечне. Отсутствие структур и традиций государственной власти не оставляло Дудаеву иного выбора, кроме как играть постоянную роль действительного или потенциального военного лидера. Тем не менее совершенно иной, причем куда более дипломатичный, подход дудаевского вице-президента и преемника Зелимхана Яндарбиева демонстрирует, что значительное место в этом процессе занимали и личные качества, равно как и расчет. Яндарбиев, безусловно, является не меньшим националистом, чем генерал Дудаев, а в переговорах, как показала его встреча с Борисом Ельциным в Кремле в мае 1996 года, он может быть и жестким, и психологически храбрым.
По причинам, о которых я могу только догадываться, запись этой встречи была показана по НТВ – частному российскому каналу. Когда чеченцы вошли, Ельцин грубо и напыщенно велел Яндарбиеву сесть сбоку от него, однако Яндарбиев доброжелательно, но твердо заявил, что как глава делегации независимого государства он настаивает на том, чтобы сидеть напротив Ельцина, либо переговоры будут окончены. Через несколько минут перепалки уступил именно Ельцин – на своей собственной территории, в своей собственной резиденции. Это был небольшой, но крайне типичный образец таких чеченских качеств, как решительность, моральная храбрость и железная воля, причем продемонстрировал их человек, о котором раньше все думали, что он этих качеств лишен.