Чтение онлайн

– Да. Раньше как-то… а ты?

– Прибой, - он замирает, прижавшись щекой к щеке.
– Я слышу прибой. И с ним приходят голоса… за Перевалом было не так, да?

– Да.

За Перевалом иначе… там свои обычаи, чуждые, непонятные. Здесь же…

– Ты не оставишь меня сегодня?
– Кэри накрывает его руки ладонями.

– И сегодня тоже.

Мертвый день тянется долго, часы и те замирают, не смея поторапливать время. Кэри ждет.

Ночь.

И лиловые сумерки за окном, в которых все еще кричат раздраженные грачи. Темный зонт и плотная вуаль. Брокк в черном же строгом костюме.

Плетеная корзина с восковыми свечами.

Венок из остролиста и падуба.

Глиняная бутыль и сухие лепешки-поминальницы.

Рука, на которую можно опереться. И черный в погасших фонарях город. Он отчаянно сопротивляется темноте, первозданной, пугающей, распахивая ставни, приманивая лунный свет стеклами. Он выставляет восковые свечи и масляные лампы, раскладывает на перекрестках костры, и расчищает путь факельщикам. На площади мерцает громадина зимнего дерева. На ветвях его закреплены массивные спермацетовые свечи, которые горят бледным ярким светом, и ель кажется объятой пламенем.

– Все хорошо, - Брокк сжимает ее ладонь, успокаивая.

По-прежнему скачут ряженые, перебрасываются факелами, рассыпают искры. И от них вспыхивают вычерченные маслом по земле узоры.

Один за другим.

Здесь голос материнской жилы звучит глуше, тонет в уличном шуме. Экипаж вязнет в толпе, и к нему устремляются зазывалы. А мальчишки норовят пробиться поближе, вскочить на запятки, а то и на крышу взобраться.

Вот только охрана на сей раз не дремлет.

За площадью дорога темна и пуста. И пара факельщиков пришпоривают лошадей, но живого огня слишком мало…

– Уже скоро, - Брокк держит крепко. И пальцы железной руки его отчетливо подрагивают.

Скоро.

Сутолока человеческих подворий. Снег. Дома. Длинный берег реки и каменный мост. Колеса грохочут, и мост дрожит. Или дрожит все еще Кэри?

Кладбище.

Нынешней ночью оно пылает, разукрашенное сонмами огней. Костры раскладывают в длинных придорожных канавах, выставляют под фонарными столбами кувшины с горящим маслом, плещут на дорогу, пугаю лошадей. И те храпят, шалея от дыма, искр и пепла, который пляшет в воздухе, мешаясь со снегом.

Белое с белым.

Белое с серым.

И много алого, дикого. Рокот материнской жилы оглушает, и Кэри испытывает странное желание - отозваться, потянуться к ней, родной, такой неимоверно близкой, позволить истинному пламени обнять себя…

– Идем, - Брокк подал руку, помогая выбраться из экипажа. Кареты оставляли за чертой, и черные, они растворялись в черноте ночи. А небо гремело далекими грозами.

…говорят, хорошая примета.

Людно. Кладбищенская стена. Кладбищенские тропы, низкие толстые свечи вдоль них. И массивные, круглые на могилах ли, у семейных ли мавзолеев, что распахнули свои ворота.

Фигуры в черном, в мешковатом, украденном от ночи.

Лица спрятаны за масками, и под собственной, длинноклювой, делающей Кэри похожей на грача, уютно. Этой ночью ей не хочется показывать лицо.

Или заговаривать.

Впрочем, здесь не принято говорить, и встречаясь на узкой тропе, люди-тени расходятся, задевая друг друга рукавами, пышными ли юбками, но в звонкой гулкой тишине. В полночь ее нарушают рокоты барабанов. И Брокк, открыв бутыль вина, льет его на мерзлую землю, на ладони Кэри, которые становятся темны. Передав бутыль ей, он подставляет собственные руки…

Вытирает влажными пальцами лицо, и маска сбивается набок.

Длинноклювая.

Страшная.

Он ломает лепешки и раскладывает узор из свечей. Зажигает их с ладони, чтобы, поделившись огнем, потянуть Кэри за собой.

…у нее тоже есть, кого вспомнить.

Мертвый день.

Живая ночь. Еще не самая длинная, но почти… и Перелом уже близок. А барабаны, задав ритм, спешат, поторапливают. И у ворот кружится в древнем диком танце огневка…

…танцовщица выгибается, раскидывая руки, и длинные рукава ее, объятые пламенем, выписывают одну за другой причудливые фигуры. Ритм ускоряется. И женщина движется все быстрей и быстрей. Огонь же карабкается по ритуальным шнурам, перекидываясь на платье.

– Смотри, - Сверр не позволяет отвернуться, да и сама Кэри не смогла бы отвести взгляд, несмотря на страх: еще немного и вспыхнет тонкая одежда, опалит смуглую кожу танцовщицы.

Свистят.

Бросают под ноги монеты, и огневка пляшет по металлическому их покрывалу.

Быстро и еще быстрей.

И пламя срывается, гаснет, покоряясь ее силе… надо успеть загадать желание до того, как погаснет последняя искра.

– Смотри, - шепчет Брокк.

Искры в ладони. Удивительный цветок, который соскальзывает на запястье и, стекая по почерневшему рукаву, падает в истоптанный снег. Кэри оборачивается на мужа.

Она знает, что пожелать.

Тормир по прозвищу Большой молот, смотрел на Кейрена сверху вниз. Он медленно повел головой, и мышцы на шее вздулись, а узкая полоска галстука впилась в кожу. Лицо Тормира наливалось краснотой, брови как-то неторопливо, словно само подобное движение было для них внове, сходились над переносицей. Широкая, бычья, она делила дядино лицо на две половины, на правой проступало живое железо, левая же держалась.

– Забудь, - сказал Тормир. Он привстал, опираясь на широко расставленные руки, и под ладонями его прогнулись и картонные папки с листами бумаги, и даже, казалось, сама столешница.
– Выброси это из своей дурной головы.

– Я не прав?

У Кейрена хватило выдержки смотреть в глаза.

Вызов? Отнюдь, он дяде не соперник, но .это - единственный способ доказать свою правоту.

– Ты… - дядя дернул головой, - ты мальчишка…

– Я уже слышал это.

…от отца, который словами не ограничился. Его подзатыльник Кейрен еще стерпел.

– Слышал он!
– дядя поднялся.
– Слышал, да не слушал! Вот что ты творишь?

Он упер палец в грудь Кейрена, точно собирался проткнуть.

– А что я творю?

– От рода он откажется, - от дядиной затрещины Кейрен увернулся и зарычал, предупреждая. Хватит с него.
– Мать довел… у нее сердце слабое, а ты…

– Дядя, мы оба знаем, что сердце моей матушки вполне себе здорово, как и она сама.

– Щенок.

…матушка разрыдалась, а смотреть на слезы ее было невыносимо. И Кейрен сбежал. От отца, который пригрозил запереть и запер же в его собственной комнате, от матери, вдруг вспомнившей о сердце и потребовавшей врача, от самого дома, что стал вдруг чужим.