Чтение онлайн

– Как тебя зовут?

– Феодосией, - чуть слышно прошептала она.

– Ну, вот что, Феодосия, иди домой... Я прикажу справедливо разобраться в деле твоего мужа и, если он ни в чем не виноват, отпустить... Иди!

Женщина уже овладела собой, распрямилась, отвела руку гетмана.

– А... мои драгоценности?

– Они принадлежат казне!

– Как же так? Я верила...

– Выведите ее за ворота!
– приказал Юрась и отвернулся.

Пахолки повели женщину. Она не сопротивлялась, очевидно сраженная горем и несправедливостью. А гетман выгреб из шапки добычу и, запрятав ее в карман, приказал всем узникам вылезать из ямы. Охая от боли, дрожа от холода, они медленно взбирались по лестнице вверх и становились в ряд, испуганно, как загнанные звери, поглядывая на гетмана и его свиту.

– Кто из вас Семашко?
– спросил Юрась.

– Я.
– Вперед вышел среднего роста чернявый мужчина.

– Стань сюда, в сторону! С тобой поговорим потом.

Семашко отошел, куда указали, а Юрась ткнул пальцем в грудь первого, кто подвернулся под руку:

– Как звать?

– Левон Халявицкий, - ответил растрепанный, обросший густой щетиной узник, по внешнему виду которого трудно было определить, сколько ему лет.

– Выкуп будет?

– Не будет! У меня ничего нет, - твердо произнес Левон.

– Что ж ты, мерзавец, думаешь, что я отпущу тебя без выкупа?

– Нет, я так не думаю.

– На что же тогда надеешься?.. Не даешь выкупа - вступай в войско!

– Не хочу в войско.

– Так давай выкуп!

– Мне нечем откупиться. Имел бы деньги - отдал бы все до шеляга, чем тут погибать!

– Врешь, пес! Имеешь, мне доподлинно известно, что имеешь. Иначе не сидел бы здесь. Мои люди знают, кого брать!

Халявицкий пожал плечами.

– Нет, не имею... Заберите мою хату, мою усадьбу, мою землю... А золота нету!

– На черта мне твои земли и твоя хата!
– разозлился Юрась и повысил голос: - Мало ли сейчас повсюду пустующих хат и заросших бурьяном полей?.. Мне нужно золото! Ибо только за золото я могу нанять войско и строить государство!

– Какое государство и для кого - для турков?
– вырвалось у узника.

Юрась побледнел, как мертвец.

– Дурак!
– взвизгнул резко.
– Провидение избрало меня, чтобы я возродил то, что мы потеряли после смерти моего отца гетмана Богдана! Чтобы я снова собрал войско и построил державу!.. Но что я могу сделать без денег? Без золота?

– Золота у меня нет!

– Найдешь, мерзавец! Эй, пахолки, почешите-ка ему по турецкому обычаю пятки!

Здоровенные пахолки сгребли узника, распластали на снегу. Один уселся ему на спину, а второй стащил сапоги и начал увесистой палкой дубасить по ступням.

– Один, два, три, - считал Многогрешный, - пять, десять... пятнадцать... тридцать...

От нестерпимой боли узник извивался, кричал, умолял прекратить истязание, но Юрась поднял руку только тогда, когда Многогрешный отсчитал сто ударов.

– Хватит! Поднимите его!

Пахолки с усилием натянули на распухшие, окровавленные ноги сапоги и, поддерживая избитого под руки, поставили его перед гетманом.

– А теперь скажешь? Припомнишь, где запрятал золото? Как видишь, я не шучу! Ведь я не для себя стараюсь, а для всеобщего блага, поелику я один ныне радею об отчизне нашей! Понял, вельможный пан?

– Понял... Спасибо тебе, ясновельможный пан гетман, что утешил хотя бы тем, что пытал меня для всеобщего блага, - глухо произнес Халявицкий.
– Но золота у меня от этого никак не прибавилось... Хоть убей, правду говорю!

– Найдешь! Как припечет, так найдешь и домашним скажешь, где найти! Не одного такого упрямца повидал я!..
– со злобой прошипел Юрась и крикнул пахолкам: - Бросьте его в яму, пускай там посидит еще да подумает хорошенько!

Не успел Левон и глазом моргнуть, как его поволокли к яме и швырнули вниз, да так, что он загрохотал по лестнице.

– Ну, кто согласен внести за себя выкуп, милостивые паны?
– сурово спросил Юрась, обращаясь к остальным узникам, трясущимся от страха и холода.

Двое вышли вперед. Молча поклонились.

– Что скажете?

– Не пытайте нас, ясновельможный пан. Не сегодня, так завтра принесут за нас выкуп.

– Ладно! Полезайте назад в яму... А вы?

Те, к кому был обращен этот вопрос, опустили головы в ожидании самого худшего.

– Чего молчите?

– Нечего нам сказать, - произнес один.
– Хоть убейте, а выкупа не наскребем.

– Всыпьте ему!

Пахолки схватили беднягу, бросили на снег. Это был сильный широкоплечий горожанин. Он сопротивлялся, брыкался, не давая себя разувать, но его ударили палкой по голове, содрали сапоги и отколошматили так, что несчастный едва дышал. Встать сам он не смог, его схватили за руки и за ноги и бросили, как колоду, в яму.

Затем запыхавшиеся пахолки принялись за следующего.

Экзекуция продолжалась почти до обеда. Но все безуспешно: у людей, по-видимому, действительно не было за душой ничего, и они твердо стояли на своем, так как знали, что тех, кто обещал внести за себя что-либо, в надежде избежать пыток, а потом не вносил, впоследствии били еще более жестоко.

Наконец остался один - Семашко.

Юрась замерз и был зол от того, что собрал, собственно, ничтожные крохи. Ему было жаль себя, вынужденного, несмотря на высокий титул "князя и гетмана", вот так, самому, взимать со своих подданных чинш*. Он проклинал судьбу и землю, на которой ему приходится жить, проклинал обнищавший, забитый, запуганный бесконечными войнами и набегами народ, которым ему приходится править... Где-то в глубине души иногда появлялось чувство, похожее на жалость к своим жертвам, но когда он вспоминал, что он сам почти нищий в сравнении с другими правителями - султаном, королем польским, царем московским, - это чувство исчезало, как дым, а душа полнилась злобой. Тогда он готов был посадить в яму всех жителей Немирова, подозревавшихся в том, что у них остались хоть какие-то драгоценности, замучить каждого второго, только бы пополнить тот несчастный маленький бочонок, который он держал в потайном месте... Один бочонок!.. А у его отца, гетмана Богдана, таких бочонков было, как он не раз слыхал от знающих людей, почти полсотни... И куда девалось это богатство? Прошло, уплыло через руки Выговского, его собственные, руки Тетери... Развеялось, как утренний туман, в вихре страшной борьбы, разгоревшейся за Богданову булаву... И вот теперь он вынужден ворошить лохмотья подданных, чтобы, откладывая злотый к злотому, талер к талеру, шеляг к шелягу, сколотить мало-мальски приличную казну и не чувствовать себя беднее Самойловича. При мысли о ненавистном сопернике его сердце бешено заколотилось. Он люто ненавидел левобережного гетмана, которого считал одним из главнейших виновников своего незавидного положения и которого, если бы мог, предал бы жесточайшим пыткам...

______________

* Чинш (ист.) - денежный оброк.

Взгляд Юрася остановился на Семашко. Тот стоял в стороне, углубившись в свои думы. Что скрывается за его бледным высоким челом? Что приказал ему Серко, посылая в Немиров к Астаматию? А может, не только Серко, но и Самойлович причастен к пребыванию этого казака здесь? Вдруг это та ниточка, которая поможет распутать весь клубок измены и козней?

– Как тебя звать, запорожец?
– спросил он Семашко.

– Семашко Мирон, гетман.

– Откуда ты?

– Немировский родом.

– Давно в Сечи?

– Как только закончил Киевскую коллегию, так и махнул за пороги, ясновельможный пан гетман... Вот уже более десятка лет... Правда, с перерывами.

– О, так ты учился в Киевской коллегии? Я тоже там учился...

– Я это знаю, гетман.

– А что ты еще знаешь про меня?

– То, что и все.

– То, что известно всем, меня мало интересует... А вот про то, что никому не ведомо, кроме тебя да еще двух-трех особ, я хотел бы дознаться...