Чтение онлайн

Азем-ага равнодушно следил за пыткой. Для него это было привычным делом.

Ненко хмуро смотрел исподлобья, а Младен и Якуб, опустив голову, крепко сжали зубы, терзаясь, что помимо воли стали соучастниками мерзкой расправы.

Многогрешный же сник и замер: ему пришла вдруг в голову мысль о том, что может настать время, когда и его вот так же кинут на этот жуткий топчан и станут "обувать в красные сапожки".

Астаматий поначалу вырывался, кричал, умолял, а потом замолк и только беззвучно дергался, когда удар причинял особенно жгучую боль.

Но вот гетман поднял руку. Пахолки сразу же опустили окровавленные палки.

– Ты что-то хочешь сказать, Астаматий?
– Глаза Юрася горели, будто он наслаждался муками своей жертвы.

– Я ни в чем не виновен, - простонал тот вяло.

– А сколько ты присвоил драгоценностей и золота, пока был наказным?.. Где это богатство?

– У меня ничего нет. Всем это известно, гетман...

Юрась хищно усмехнулся:

– Врешь!
– И к пахолкам: - Всыпьте еще - может, кийки развяжут ему язык!

Вновь посыпались удары. Когда Астаматий потерял сознание, Многогрешный зачерпнул ковшиком ледяной воды и плеснул ему в лицо. Астаматий застонал, открыл затуманенные глаза. Юрась вышел из-за стола, наклонился над ним.

– Ну, теперь сознаешься?

Астаматий с усилием поднял большую черную голову, плюнул прямо в глаза гетману:

– Убийца! Тварь! Тьфу!..

Юрась отшатнулся. Брезгливая гримаса исказила его лицо. Он вытерся ладонью, выпрямился и пнул ногой распростертое тело.

– Повесить! Немедленно повесить!.. И пускай болтается на перекладине целую неделю, чтобы все видели, как я расправляюсь с предателями и изменниками...

Хмельницкий указал пальцем на полковника Вареницу. Тот вскрикнул и упал на колени.

– Пан гетман! За что, пан гетман?

– Где спрятал украденные драгоценности? Признавайся!

Вареница зарыдал, стал целовать сапоги Юрася.

– Был грех, ясновельможный пан гетман... Был грех! Виноват! Каюсь! Только помилуй!..

– Где спрятал украденное?

– Все покажу! Все!

– Нет, говори сейчас!

– Дома... В погребе, в правом углу, за дверями... Закопано в кринке...

– Закопал... В кринке!.. У-у, собака!
– Юрась задохнулся от злости. Что же говорить про других, когда мои ближайшие помощники - воры, изменники! О, горе мне! Горе!.. Батько, разве у тебя такие были полковники? Богун, Кривонос, Морозенко, Небаба... Рыцари! А эти...

Он вдруг начал бегать по подвалу. Глаза его сверкали безумием, губы подергивались в гримасах душевной боли и ненависти, кулаки сами собой сжимались - до хруста в суставах пальцев. Пахолки следили за каждым словом и жестом гетмана. Наконец он остановился перед лежащим на полу Вареницей.

– Повесить и этого! Всыпать хорошенько и повесить! Сейчас же!.. И тоже пусть висит неделю в назидание другим!

Пахолки отдубасили Вареницу, потом схватили под руки и, как он ни вырывался, чтобы броситься к ногам гетмана, повели наверх. За ним потащили полуживого, окровавленного Астаматия.

Никто не проронил ни слова. Даже Азем-ага молчал, угрюмо поглядывая немного раскосыми глазами на гетмана.

Только сотник Берендей, казалось, чувствовал себя здесь уютно и в безопасности, на его изрытом оспой лице играла какая-то странная улыбка. Когда наверху захлопнулись двери и в подвале наступила тишина, в которой было слышно, как потрескивает пламя свечи, он сам лег на топчан и обратился к пахолкам:

– Начинайте!

Юрась удивленно уставился на него.

– Ты что паясничаешь?

Берендей весело оскалил зубы.

– А что же, ваша ясновельможность, мне делать? Плакать ли буду, смеяться ли - все одно не поверите мне...

– Но ты присвоил то, что принадлежит моей казне!

– Ну и присвоил... Ей-богу, присвоил!

– Что именно?

– Да вот вшей вдосталь набрался от вашего вшивого войска, пан гетман... Что есть - то есть!
– и он подчеркнуто-нарочито стал почесываться.

Юрась вскипел:

– Над кем насмехаешься, дурень? Подумал ли ты, кто я и чью фамилию ношу?

– Бог с вами, пан гетман! Пусть у меня язык отсохнет, если я посмею хоть в мыслях посмеяться над славным именем вашего отца!.. Если и смеюсь я, то только над тем вшивым войском, которое судьба всучила нам за грехи наши!

– Не вывертывайся! Это тебе не поможет!

– Я знаю... Потому и говорю - начинайте! Да чешите же, иродовы души, мои пятки так, чтоб было мне не грустно, а весело!
– обратился он к пахолкам, вчерашним своим подчиненным.
– Чтобы умирал я не плача, а смеясь!.. Слышишь, Петро?

– Слышу, - глухо отозвался молодой пахолок.

– И ты, Иван... Развесели своего сотника напоследок, будь ты неладен!

– Да уж постараюсь, благодетель мой, - хмыкнул второй пахолок, поплевывая на руки и вопросительно глядя на гетмана.

Юрась подал знак начинать.

Берендею отсчитали триста ударов. Дважды его отливали водой. Но он упрямо стоял на своем.

– Ни одного шеляга не присвоил... Умереть мне на этом месте!.. Это собака Многогрешный набрехал на меня. Иуда!

В конце концов гетман засомневался: может, и правду говорит сотник?

– Еще живой?
– спросил он, когда Берендей затих и лежал неподвижно, как бревно.

– Только и того, что теплый, - ответил пахолок, вытирая рукавом вспотевший лоб.
– Еще разок вытянуть получше кием - и врежет дуба!

– Ну ладно, хватит! Если очухается, пусть живет на здоровье.

Многогрешный наклонился к Юрасю.

– Как можно, ясновельможный пан гетман!
– прошептал вкрадчиво.
– Если он выживет, так станет злейшим врагом вашим!

– Почему он должен быть моим врагом, если я дарую ему жизнь? Наоборот, он будет мне благодарен!
– сухо сказал Юрась и, встав с табурета, добавил громко, чтобы все присутствующие слышали: - Я справедлив к своим подданным!

Он пошел к двери. Свита расступилась, давая ему дорогу. Все выходили молчаливые, угнетенные. Во дворе Ненко с Младеном и Якубом немного поотстали.

– Аллах экбер!
– прошептал Ненко.
– Этот святоша - настоящее чудовище! Неужели султан и великий визирь не знают, что здесь происходит?.. А если знают, то почему терпят такое изуверство?