Чтение онлайн

Она вроятно удивилась бы еще боле еслибъ узнала что почталіономъ для этой корреспонденціи служила горничная ея матери, та самая «Lucr`ece», Лукерья Ильинишна, которую Глаша называла «аспидомъ» и «ехидною», и весь домъ почиталъ «шпіонкой» княгини и клевретомъ ненавидимаго за его взыскательность «Тальянца Виторія», и которая, ревнуя пламенно о вящемъ «продолженіи знакомства» своего съ «жестокимъ» московскимъ Донъ-Жуаномъ (почитавшимъ съ своей стороны священнйшимъ своимъ долгомъ, каждый разъ когда бывалъ въ Сашин, посвящать извстное время на ду съ нею вишенъ въ пустынномъ грот надъ ркой), каждое утро, подымаясь съ зарей, когда Лина и сама Глаша еще спали, прокрадывалась о-босу ногу въ кабинетъ княжны «навдаться» и «исполнить, буде есть что»…

Въ Сашин полученное отъ княжны письмо произвело въ первую минуту очень тревожное впечатлніе. Гундуровъ, собиравшійся къ князю именно въ тотъ день когда получена было оно, пришелъ въ совершенное отчаяніе. Свиданіе съ Линой, по которому онъ томился съ каждымъ днемъ, съ каждымъ часомъ, все боле отлагалось такимъ образомъ вновь на неопредленное время, и къ этому присоединялся еще дамокловъ мечъ возможности переселенія всей семьи Шастуновыхъ въ Петербургъ, а «тамъ она пропала для меня навсегда!» говорилъ себ съ болзненнымъ замираніемъ сердца Сергй… Софья Ивановна старалась утшить его, успокоить, ссылаясь на сообщавшійся Линою разговоръ ея съ дядей, изъ котораго было очевидно что онъ не желаетъ поступать обратно на службу, не хочетъ жить въ Петербург. Но въ душ тетка Гундурова была сама далеко не спокойна. «Онъ былъ всегда честолюбивъ, думала она о княз Ларіон, всегда былъ въ длахъ, привыкъ ко власти; онъ растался съ нею добровольно, но не можетъ не томиться теперь своимъ бездйствіемъ; онъ не доволенъ въ настоящую минуту что его посадили въ Совтъ, а не сдлали министромъ, но вдь, быть-можетъ, и сдлаютъ, — ясно что о немъ вспомнили, что вернули ему милость, а самъ онъ прідетъ въ Петербургъ, соблазнится, останется»… Софья Ивановна не мене племянника волновалась мыслью о томъ какой жестокій ударъ могъ быть нанесенъ его надеждамъ перездомъ Шастуновыхъ изъ Москвы. Какъ быть въ такомъ случа? хать и ему въ Петербургъ, поступить на службу (какое положеніе для молодаго человка въ Петербург вн службы?), пойти по извстной коле свтскаго чиновничества, отъ котораго она всю жизнь свою мечтала уберечь его?… Софья Ивановна воспитана была, провела всю свою молодость на невскихъ берегахъ, ей вдомъ былъ тотъ «нравственный воздухъ которымъ живутъ тамъ люди», тотъ строй взглядовъ и понятій что царилъ тамъ неумолимымъ деспотомъ въ т времена. Она знала что «съ московскою, да еще студентскою», какъ она выражалась, «независимостью Сергя» онъ такъ же мало былъ способенъ помириться съ «казенщиной» петербургской канцеляріи, какъ и съ «казенностью» петербургскаго большаго свта, что онъ или обратитъ тамъ «откровенностью своихъ сужденій» вниманіе на себя — вещь весьма опасная въ ту пору, — или раздражится, вовсе не станетъ здить въ то общество гд единственно представлялся бы ему шансъ встрчаться съ княжной Линой. Да и наконецъ, говорила, себ Софья Ивановна, еслибъ онъ и подчинился всему этому, ршился терпливо вынести все что такъ противно было тамъ и природ его, и воспитанію, еслибъ онъ и обратился въ приличнаго молодаго человка «съ хорошимъ служебнымъ будущимъ,» — насколько въ глазахъ этого свта прибавилось бы ему правъ отъ этого на руку одной изъ первыхъ по имени, богатству и красот невстъ въ Россіи? Не такъ же ли все и вся завопило бы о неслыханной дерзости его «претензій» еслибы чувство его къ княжн стало тамъ извстно?… А сама она, Елена Михайловна, не подверглась ли бы она пересудамъ и толкамъ самаго злобнаго свойства за «поощреніе этого чувства, за такой amour indigne d'elle,» какъ сказали бы эти люди? «Не измаялась ли бы она въ конецъ, сердечная, не истаяла ли бы, милая, подъ гнетомъ неустанныхъ намековъ, уколовъ, упрековъ, среди этого неумолимаго безсердечія и пустоты?…» такъ разсуждала тетка Гундурова, и въ обнимавшей ее тревог мысль о племянник не отдлялась отъ мысли о княжн; она сама не могла сказать себ теперь, кто изъ нихъ былъ дороже, былъ ближе ея душ… «Какъ она будетъ въ состояніи вынести все это», озабочивало Софью Ивановну даже гораздо боле чмъ то какія послдствія «все это» могло имть на жизнь, на всю судьбу Сергя.

Но у Софьи Ивановны, какъ и у глубоко родственной ей по душ княжны Лины, была одна великая внутренняя сила: она врила! «Не унывай и борись до конца, а тамъ да будетъ воля Мудрйшаго насъ!» Въ этихъ словахъ находила она неизмнно то «окрыляющее», по выраженію ея, чувство, при которомъ бодрлъ ея духъ и яснлъ помыселъ въ самыя трудныя минуты жизни, и которое невольною властью своей подчиняло себя и всхъ ее окружавшихъ. (И счастливъ въ этой жизни тотъ кому суждено испытать надъ собой «окрыляющее» вліяніе такой врящей, любящей и не клонящей головы своей подъ грозою женщины!..)

И теперь произошло то же самое. «Никто какъ Богъ!» сказала себ Софья Ивановна посл долгаго передумыванья всякихъ тяжелыхъ мыслей и ни къ чему неприведшихъ соображеній возбужденныхъ въ ней полученнымъ изъ Сицкаго извстіемъ. И она какъ-то вдругъ успокоилась и ободрилась, и вернувшуюся къ ней ясность духа сообщила и «ютившимся подъ ея материнскимъ крыломъ птенцамъ несмыслящимъ», какъ называлъ въ шутку себя съ пріятелями Ашанинъ. Всмъ имъ, включая сюда и Гундурова, какъ бы вдругъ стало очевиднымъ что не изъ чего приходить заране въ отчаяніе, что тонъ письма княжны былъ гораздо боле успокоительнаго чмъ устрашающаго свойства, и что сама она наконецъ не принадлежала къ числу тхъ созданій чья зыбкая воля клонится по прихоти всякой перемны втра: «ее не сломить никакому Петербургу!» подумалось всмъ имъ.

Оба пріятеля Гундурова одинаково это всего сердца желали ему успха, хотя и руководились при этомъ не совсмъ одинаковыми побужденіями. Донельзя распущенный въ нравственномъ отношеніи, но искупавшій свои слабости дйствительно «золотымъ», какъ говорила Софья Ивановна, пылкимъ и великодушнымъ сердцемъ, Ашанинъ не имлъ ничего иного въ виду при этомъ какъ счастіе друга, котораго онъ любилъ какъ брата и глубоко уважалъ какъ человка. Искренній «фанатикъ» театральнаго искусства, Вальковскій таилъ вмст съ тмъ подъ своею, весьма часто намренною, грубостью не мало что говорится «хитростцы» и практическаго разчета. Онъ любилъ Гундурова по своему, за «охоту и талантъ» его ко сцен, и въ брак его съ двушкой имвшею принести мужу въ приданое такое огромное состояніе какъ княжна видлъ прежде всего ту выгоду которую самъ онъ, Вальковскій, въ случа такого приращенія земныхъ благъ у пріятеля, могъ извлечь для себя какъ по части устройства всякихъ будущихъ «театриковъ» такъ и относительно грядущаго размра тхъ вспоможеній всякаго рода которыми онъ искони привыкъ пользоваться со стороны обоихъ своихъ пансіонскихъ товарищей… На этомъ основаніи онъ гораздо боле Ашанина волновался заботой объ исполненіи желаній Гундурова, и очень часто, самъ не подозрвая того, оскорблялъ нашего героя въ его чистомъ и благоговйномъ чувств ко княжн Лин.

— Послушай, братъ, говорилъ онъ ему озабоченно на другой день посл полученія ея письма въ Сашин,- я всю ночь продумалъ о твоихъ обстоятельствахъ, и пришелъ къ тому что нечего намъ тутъ всмъ киснуть когда настоящее дло длась треба!

— Какое это такое «настоящее дло»? спрашивалъ Сергй.

— А такое что колибъ эта лядащая фря, княгиня, захотла дочь силой въ Питеръ везти, такъ вдь и мы можемъ ей такой камуфлетъ подпустить… Я все сообразилъ подробно. На козлахъ ямщикомъ — я. Весь этотъ аллюръ ихній знаю я теперь до тонкости, то-есть въ самомъ настоящемъ вид изображу, не отличить! Володька — лакеемъ. Мы же и свидтели. Подкатываемъ ночью къ саду;- она тамъ ждетъ. Живо, въ коляску, валяй въ Анцыферово, — село тутъ есть, двадцать верстъ, все это разузналъ я до ниточки, а въ сел-то попъ Гаврило, пропойца и шельма изумительнйшая, за сто цлкашей козла съ козой обвнчать готовъ, говорятъ, а не то что…

— Ты самъ не знаешь что говоришь, Вальковскій! вскликнулъ весь вспыхнувъ Гундуровъ.

— Экая дубина, экая безобразйна! расхохотался тутъ же бывшій Ашанинъ;- и вдь изъ того онъ это все изобрлъ въ дурацкой голов своей чтобъ ему ямщикомъ молодцомъ на козлахъ сидть, въ клыкъ свой кабаній соловьемъ свистать… А что, Ваня, «Маргоренька-то къ гусару ушла»? закончилъ онъ вопросомъ которымъ преслдовалъ его съ утра до вечера, съ самаго дня встрчи ихъ въ город.

Вальковскій, само собою, ругнулъ его, плюнулъ, и отошелъ.

А вечеромъ сидли они опять вс трое за вечернимъ чаемъ у стола, за которымъ Софья Ивановна въ круглыхъ очкахъ на носу вязала какое-то одяло, и восторгались Ромео и Юліей, въ появившемся въ ту пору въ одномъ изъ повременныхъ изданій перевод этой драмы на русскій языкъ. Такія чтенія Шекспира, начатыя по мысли тетки Гундурова, видвшей въ этомъ лучшее средство развлекать Сергя отъ муки и тревогъ его личныхъ помысловъ, соединяли каждый вечеръ Сашинское общество, и часто заставляли засиживаться его далеко за полночь. Сама Софья Ивановна, сохранившая подъ сдыми волосами всю горячую впечатлительность молодости, увлекалась до слезъ геніальными красотами поэта и просила чтеца продолжать, забывая первая что обычный часъ ея отхода ко сну давно отзвонилъ во всхъ комнатахъ дома. Гундуровъ, душевное состояніе котораго такъ близко подходило къ тому страстному возбужденію которымъ исполнено все существо молодаго Веронца Шекспира, находилъ для передачи его рчей звуки глубоко потрясавшіе его слушателей, и отъ которыхъ самъ онъ иной разъ пьянлъ и замиралъ въ неизъяснимомъ восторг, или растрогивался до рыданія въ горл. Посл каждой нсколько значительной сцены начинались толки, комментаріи, споры. «Фанатикъ» сжималъ кулаки и зубы чтобы не ругнуться отъ избытка восхищенія въ присутствіи импонировавшей ему Софьи Ивановны. Ашанинъ, неустанно тшившійся имъ и преслдовавшій его все тми же незлобивыми насмшками, всячески поджигалъ и вызывалъ его энтузіазмъ на какую нибудь забавную выходку.

— Да говорилъ онъ однажды, — Ромео несомннно первая изъ первыхъ молодыхъ ролей какія только существуютъ на театр!

— Первющая! подтвердилъ Вальковскій, сіяя непомрно раскрытыми глазами.

— Вотъ бы теб попробовать себя когда-нибудь на ней Ваня? невиннйшимъ тономъ продолжалъ за этимъ красавецъ.

— Вдь ты не дашь, Володенька? возразилъ на это тотъ голосомъ исполненнымъ такого страстнаго внутренняго желанія, униженной мольбы и страха за отказъ что все кругомъ разразилось неудержимымъ хохотомъ.

— А вотъ вы, въ самомъ дл, возьмите, прочтите намъ что-нибудь изъ роли Ромео, Иванъ Ильичъ, молвила Софья Ивановна, принимая тутъ же серіозный видъ и грозя пальцемъ Ашанину:- Владиміръ Петровичъ не одинъ здсь судья!

«Фанатикъ» жадно потянулъ къ себ книгу лежавшую предъ Гундуровымъ, остановившимся на первой сцен Ромео съ Лоренцо, и съ первыхъ же словъ загудлъ такимъ звремъ что Ашанинъ, ухватившись за бока, вскочилъ, выбжалъ въ гостиную и повалился тамъ на диванъ надрываясь новымъ истерическимъ смхомъ. Гундуровъ уронилъ голову на столъ и залился тоже.

— Да, ршила Софья Ивановна, укалывая себя до боли спицей въ подбородокъ чтобы не заразиться ихъ примромъ, — мн кажется, дйствительно, Иванъ Ильичъ, что для васъ годятся роли… мене пламеннаго характера…

Вальковскій надулся, но только на этотъ вечеръ. Ему слишкомъ удобно жилось въ Сашин, онъ слишкомъ хорошо тамъ лъ, пилъ и спалъ чтобы расходиться съ его гостепріимными хозяевами изъ-за какой-нибудь «рольки», какъ выражался онъ своими обычными уменьшительными обозначеніями. Чтенія Шекспира продолжались попрежнему, и неудачная попытка «фанатика» передать эту молодую «рольку» не оставила малйшаго слда въ стро общаго добраго согласія царствовавшаго въ тихой сни стараго Сашинскаго дома.