Чтение онлайн

Санта-Анна, на которого теперь возлагали всю вину за поражение своей страны, 16 сентября сложил с себя полномочия президента Мексики, сохранив командование армией. Он предпринял последнюю попытку прорвать оккупацию Скоттом Мехико, осадив Пуэблу, но, как обычно, его артиллерия оказалась не на высоте, и ему не удалось взять город. 7 октября новый исполняющий обязанности президента Мануэль де ла Пенья-и-Пенья, который, будучи министром иностранных дел в 1845 году, пытался избежать войны, отстранил Санта-Анну от должности и приказал ему готовиться к военному трибуналу. Каудильо бежал и направился на Ямайку. Мексиканское правительство установило временную столицу в Керетаро, примерно в 125 милях к северо-западу от Мехико. Мексиканская армия больше не могла вести боевые действия, но сопротивление партизан продолжалось, особенно на маршруте между Мехико и Веракрусом, по которому захватчики получали подкрепления и эвакуировали больных и раненых.

Уинфилд Скотт одержал одну из грандиозных военных побед девятнадцатого века. Он успешно провел крупную амфибийную операцию, снес грозную крепость Веракрус и, преодолевая нехватку тяжелой артиллерии и транспорта, пробился через труднопроходимую местность, чтобы захватить одну из великих мировых столиц. По пути он подал пример, которому в Гражданской войне последуют Грант и Шерман, отрезав себя от своей базы операций. Армия, которой он командовал, состояла в основном из новичков, тысячи из которых ушли, когда срок их призыва истек в середине кампании. Он справился с задачей, несмотря на политическую враждебность своего президента и многих офицеров, которых тот поставил вокруг него. Герцог Веллингтон, внимательно следивший за кампанией Скотта, назвал её «непревзойденной в военных анналах» и объявил Скотта «величайшим из живущих солдат» — высокая похвала от победителя при Ватерлоо. Военный историк Джон Эйзенхауэр, проанализировав всю карьеру Скотта в трех крупных войнах, пришёл к выводу, что Скотт «вполне возможно, был самым способным солдатом, которого когда-либо производила эта страна» — высокая оценка, прозвучавшая из уст сына Дуайта Эйзенхауэра. [1877]

Однако победитель Мехико оставался во главе своей армии не дольше, чем побежденный. Гидеон Пиллоу отравил сознание президента Полка против Скотта и разжег его страх перед появлением военного героя из племени вигов. Тем временем генерал Пиллоу нагло обращался со своим командиром и публично утверждал, что большая часть заслуг в успехе кампании принадлежит ему. Скотт напомнил офицерам своего командования, чтобы они не публиковали комментарии без его одобрения, а когда Пиллоу и полковник Джеймс Дункан нарушили это правило, он приказал отдать их под трибунал. Президент Полк вмешался и уволил Скотта 13 января 1848 года, отменив военный трибунал и создав вместо него «следственный суд» для расследования деятельности Скотта и его подчинённых. Он также обвинил Скотта в компрометации военных операций попыткой подкупить Санта-Анну для заключения мира — необычное обвинение, учитывая историю отношений самого Полка с Санта-Анной. «Отстранить успешного генерала, командующего армией в самом сердце вражеской страны, [и] судить судью вместо обвиняемого — значит нарушить всю дисциплину», — заявил пораженный Роберт Э. Ли. Армия в подавляющем большинстве случаев сочувствовала Скотту в этой ситуации. «Ни один генерал никогда не владел сердцами своих солдат в большей степени, чем генерал Скотт», — утверждал капитан Джордж Макклеллан. [1878] Мексиканцы, имевшие опыт военных переворотов, были поражены тем, что Скотт послушно подчинился приказу об отказе от командования армией, когда он поступил 18 февраля.

Полк сформировал состав своего «следственного суда» в пользу Пиллоу и против Скотта. Разбираясь в сложных обвинениях и контробвинениях, следствие в июле 1848 года вынесло неокончательное решение, «обелив» Пиллоу и не заняв никакой позиции по обвинению Полка против Скотта. Затянувшиеся слушания служили политическим целям Полка. Они держали завоевателя Мексики в тени в критический период, когда партия вигов выбирала кандидата в президенты на 1848 год. Конгресс, более высоко оценивший достижения Скотта, чем президент, 9 марта 1848 года принял совместную резолюцию, в которой поблагодарил старого Фасса и Перья за его заслуги и поручил президенту наградить его медалью за «доблесть, мастерство и разумное поведение». Однако обедал в Белом доме именно Гидеон Пиллоу. [1879]

Когда 18 марта 1848 года в Нью-Йорк пришло известие о восстании в Париже, американцы узнали, что оно вспыхнуло — по их мнению, вполне уместно — двадцать второго февраля, в день рождения Джорджа Вашингтона. Чувство миссии Америки — быть примером для всего мира — оказалось оправданным. Нью-йоркская грошовая пресса, прославлявшая манифестную судьбу, теперь преподносила сенсационные новости, пришедшие через Атлантику. В течение нескольких недель по всей Европе вспыхнули другие революции, обещавшие свергнуть авторитарные режимы во имя различных либеральных, демократических движений и движений этнических меньшинств. «Перст революции указывает на нас как на пример, как на облако и огненный столп!» — писала газета New York Sun в яркой риторике, характерной для Джейн Сторм, «хозяйки великой судьбы», вернувшейся из своей секретной миссии в Мексике. «Великие принципы народного суверенитета, провозглашенные в 1776 году бессмертным автором нашей Декларации независимости, теперь, похоже, быстро развиваются во всём мире», — писал президент Полк своему эмиссару в Париже. [1880]

Большинство американцев, как и их президент, полагали, что Соединенным Штатам не нужна ещё одна революция. Маргарет Фуллер, иностранный корреспондент газеты New York Tribune, проводила аналогии между Европой 1848 года и американскими политическими проблемами: «Я нахожу, что причина тирании и несправедливости везде одна и та же», — сообщала она. «Я слушаю те же аргументы против освобождения Италии, которые используются против освобождения наших негров; те же аргументы за разорение Польши, что и за завоевание Мексики». [1881] Но только проницательное меньшинство американцев смотрело на вещи так, как Фуллер. «Великая демонстрация», состоявшаяся в Нью-Йорке в апреле, стала типичным примером раннего, наивного американского энтузиазма в отношении европейских революций, прославлявшего немецкие, французские и итальянские восстания речами и песнями, часто на языках предков-иммигрантов, которые в них участвовали. [1882] Помимо подтверждения либеральной идеологии и этнической лояльности иммигрантских групп, революции за рубежом также стали для многих американцев религиозными предзнаменованиями. Некоторые миллениалисты поспешили сделать вывод, что вспышки предвещают свержение папства и окончательное божественное оправдание протестантской Реформации. Пресвитерианский священник по имени Александр Макгилл пересчитал библейские пророчества об окончательном уничтожении антихриста и определил, что это произойдет в 1848 году. Неудивительно, что ведущие американские католики выразили резко иную точку зрения на события. Самый выдающийся католический богослов-мирянин страны Орест Браунсон вместе с епископом Нью-Йорка Джоном Хьюзом осудил европейские восстания, отличив их от разумной и ответственной Американской революции 1776 года. [1883] С другой стороны, самая значительная попытка американцев вмешаться в события в Европе была связана с американцами ирландского происхождения и неудачным ирландским восстанием 1848 года. Движение «Молодая Ирландия» в Нью-Йорке поощряло надежды на то, что континентальные революции распространятся на Ирландию. Среди арестованных после провала попытки ирландского восстания было несколько американцев ирландского происхождения. Соединенным Штатам пришлось принести извинения британцам, чтобы добиться освобождения этих граждан. [1884]

Две основные американские политические партии расходились друг с другом в своей реакции на европейские революции. Партийная платформа демократов, принятая в мае 1848 года, ссылалась на их любимый принцип, «суверенитет народа», приветствовала создание новых республик «на руинах деспотизма в Старом Свете» и, в частности, выражала «братские поздравления Национальному конвенту Французской Республики». [1885] Такая восторженная риторика выглядела как недорогие призывы к избирателям-иммигрантам, на которых опиралась Демократическая партия. Партия вигов относилась к революциям более неоднозначно. С одной стороны, реформаторы-гуманисты и сторонники всеобщего образования, сильные внутри партии, естественно, симпатизировали своим коллегам в Европе; газета Whig New York Tribune демонстрировала такое отношение. Тем не менее, виги испытывали сильную привязанность к правовому порядку, а самосуд вызывал у их избирателей из среднего класса ужас; газета Washington National Intelligencer отражала эту сторону мировоззрения вигов.

Самая консервативная из американских политических фракций, южные демократы Джона Кэлхуна, с самого начала выражала серьёзные сомнения по поводу европейских революций. «Франция не готова стать республикой», — предупреждал Кэлхун. Там, где другие слышали отголоски Декларации Джефферсона в 1848 году, он видел лишь опасное неповиновение установленной власти: «ни больше, ни меньше, чем дорризм» — ссылка на восстание на Род-Айленде, которому председатель Верховного суда Тейни отказал в юридическом признании в деле, рассматривавшемся в Верховном суде в 1848 году. Эмансипация рабов во французской Вест-Индии, проведенная Второй французской республикой, подтвердила подозрения Кэлхуна. Его «Дисквизиция о правительстве» (написана в 1846–49 гг.) отразила его отвращение к европейским революциям. Когда немецкие либералы, вероятно, не зная о пессимизме Кэлхуна в отношении их начинания, спросили его мнение о проекте конституции, южнокаролинец предостерег их от сохранения прав штатов. [1886]

Помимо республиканских симпатий и чувства миссии, Соединенные Штаты имели важные торговые и финансовые связи с Европой. Американцы, как и после восстановления международного мира в 1815 году, принимали активное участие в атлантической рыночной экономике. Американские деловые интересы в Европе, как правило, сильно отличались от американских идеологических пристрастий. Хлопок, выращенный рабами, составлял основной экспорт США в Европу. Спрос на американский хлопок упал весной 1848 года, когда европейские покупатели стали сомневаться в доступности кредитных средств во время беспорядков. Финансовые рынки, как и рынок хлопка, пережили спад во время революций. Американская инвестиционно-банковская компания Corcoran & Riggs уже столкнулась с трудностями при продаже в Европе государственных облигаций США, выпущенных для финансирования войны с Мексикой. Когда в Европе начались революции, спрос на американские ценные бумаги и вовсе иссяк. Corcoran & Riggs удалось продать облигации на сумму всего 3 миллиона долларов из 14-миллионного запаса, приобретенного для перепродажи. Только временная отсрочка даты расчетов, предоставленная Казначейством США, спасла фирму от банкротства. [1887]

Однако не успел 1848 год отгреметь, как авторитарные режимы подавили большинство европейских революций, и обещания реформ уступили место затянувшейся реакции. Во Франции умеренному режиму, основанному Февральской революцией, удалось продержаться немного дольше, пока империя Наполеона III не положила конец недолговечной Второй республике в 1851 году. По мере того как авторитарные правительства вновь устанавливали свой контроль, деловая уверенность возвращалась, а спрос на хлопок резко возрастал. 5 ноября 1849 года газета New York Herald метко заметила, что, хотя американцы не могут оправдать жестокость революций и их последующее подавление, «мы можем утешить себя подъемом на рынке хлопка, [вызвавшим] такой же большой фурор на Уолл-стрит и в Новом Орлеане, какой недавние революции произвели среди спекулянтов судьбами человеческой расы». Подобным образом британские и континентальные финансовые рынки оживились, как только наступила постреволюционная реакция. Вскоре Corcoran & Riggs без труда избавились от своих американских облигаций, причём не только казначейских, но и государственных и корпоративных. [1888] Виги, всегда заботившиеся о европейских инвестициях в США, опасались, что демократы могут вмешаться в революцию, чтобы привлечь внимание иммигрантов (особенно немецких). Им не стоило беспокоиться: демократы были достаточно заинтересованы в торговле хлопком, чтобы не подвергать её опасности. Поведение финансовых и торговых рынков подтвердило решение Соединенных Штатов не вмешиваться в европейские революции и ограничиться риторическим выражением симпатий. По крайней мере, в краткосрочной перспективе Соединенные Штаты были больше заинтересованы в европейской стабильности, чем в европейской свободе. [1889]

Между тем 1848 год изменит Америку в более долгосрочной перспективе, чем скоротечные революции в Европе. По договору того года, завершившему войну с Мексикой, Соединенные Штаты получили империю на Тихом океане. Вместе с этой огромной территорией появились и люди, которые жили в ней, многие из которых были латиноамериканцами по культуре и католиками по религии. Открытие золота в 1848 году вызвало приток людей в Калифорнию со всего мира, из Азии и Латинской Америки, а также из Европы и восточных районов США. Одновременно в Соединенные Штаты прибыла ещё одна группа католиков, ещё более многочисленная и оказавшая более сильное непосредственное влияние: беженцы от ирландского картофельного голода. Присутствие этих разных народов усложнит этнические отношения в американском обществе и подвергнет испытанию его приверженность демократии на протяжении многих последующих поколений. В частности, католики положили начало глубокой и длительной трансформации Америки из протестантского общества в религиозно-плюралистическое. Во всех этих отношениях 1848 год стал поворотным для развития американской истории. В ближайшем будущем, конечно, последствия Мексиканской войны оказались именно такими, как предвидели Кэлхун и виги: Север и Юг стали ссориться из-за военных трофеев. Обе основные политические партии и многие религиозные конфессии разделились, и в течение дюжины лет нация разорвалась на части в Гражданской войне. Республика, которую знали Эндрю Джексон, Джон Куинси Адамс, Генри Клей и Джон К. Кэлхун, была необратимо изменена революционными событиями 1848 года.