Чтение онлайн

Однако даже во время этих переговоров администрация пересматривала свою позицию. Полк решил, что военные победы США за последние шесть месяцев оправдывают отъем у Мексики большей территории, чем он предписал Тристу в апреле. Президент и его кабинет согласились включить в список «обязательных» территорий Баху и транзит через Техуантепек, а также приобрести значительную часть территории нынешней северной Мексики, возможно, вплоть до Тампико. [1902] Узнав, что переговоры в начале сентября не принесли плодов, Полк пришёл к выводу, что Трист не тот человек, который может быть жестким с мексиканцами, и решил отозвать своего уполномоченного. По его мнению, Соединенные Штаты совершили тактическую ошибку, показав, что стремятся закончить войну. Пусть мексиканцы ещё немного помучаются в условиях оккупации, и они придут просить мира. 6 октября 1847 года госсекретарь Бьюкенен отправил послание, в котором предписывал Тристу вернуться в Соединенные Штаты «при первой же удобной возможности». Бьюкенен не стал специально перечислять новые территориальные требования администрации, которые уже не должны были волновать Триста. [1903]

Уведомление об отзыве Триста, задержанное из-за партизанских действий в Мексике, добиралось до него больше месяца. Когда он получил его 16 ноября, ему показалось, что президент, не будучи в курсе событий в Мексике, совершил грандиозную ошибку. Трист считал, что мексиканские политические реалии диктуют необходимость достижения соглашения с либеральными умеренными, пришедшими на смену Санта-Анне; если этого не удастся добиться в ближайшее время, власть перейдет к непримиримым. Нельзя было исключать и возможности того, что Мексика распадется на анархию, в результате чего не останется ни одного стабильного правительства, с которым можно было бы вести переговоры. Трист написал Бьюкенену 27 ноября, призывая немедленно назначить нового комиссара и заявляя о своём намерении остаться и проинструктировать преемника. Он продолжал мучительно обдумывать свою позицию. Затем, 6 декабря, Трист отправил своё роковое послание, в котором объявил, что в нарушение своих приказов он пригласил мексиканское правительство в Керетаро вести с ним переговоры о мире на основании инструкций, полученных им ещё в апреле. [1904]

Трист сообщил мексиканцам, что президент отозвал его и что Полк, несомненно, намерен выдвинуть ещё более жесткие условия, чем те, которые Санта-Анна счел неприемлемыми в начале сентября. Он предложил им заключить мир на основе его первоначальных предложений, по которым Мексика уступит Альта Калифорнию, Нью-Мексико и Техас выше Рио-Гранде. Соглашайтесь или нет. Мексиканские власти приняли это предложение, хотя и неохотно, чтобы избежать худшего. Только в условиях мира умеренные федералисты могли сохранить союз своих штатов и провести свободные выборы по всей стране. Они испытывали сильное давление со стороны финансистов, часто представлявших интересы Великобритании, которые ссужали мексиканское правительство деньгами. Только с установлением мира их администрация могла вернуть оккупационным властям сбор пошлин в мексиканских портах и начать выплачивать эти займы. Мексиканские комиссары встречались с Тристом в течение всего января, чтобы уладить конкретные вопросы. Переговорщики с обеих сторон беспокоились о ратификации договора правительствами своих стран не меньше, чем о разногласиях друг с другом. Тристу пришлось работать в одиночку, без канцелярской, юридической или архивной помощи. Определяя точную границу, Трист получил для США гавань Сан-Диего, но не выход к Калифорнийскому заливу. Участники переговоров опирались на неточную карту, и только в 1963 году все возникшие путаницы с границами были устранены [1905] Трист оставил железнодорожный маршрут к югу от реки Гила, который должен был быть приобретен за 10 миллионов долларов в 1853 году (у восстановленного режима продажного Санта-Анны) в результате так называемой «Гадсденской покупки». Он взял на себя ответственность США за предотвращение набегов индейских племен, живущих к северу от границы, на мексиканские дома к югу от неё, что было значительной уступкой.

Но Трист не совсем щедро обошелся с Мексикой в договоре. Его первоначальные инструкции фактически разрешали ему заплатить до 20 миллионов долларов за приобретенную территорию, но он снизил сумму до 15 миллионов долларов, несомненно, надеясь задобрить Полка. До войны Слайделл заплатил бы 25 миллионов долларов. О том, насколько мало было 15 миллионов долларов для оплаты Калифорнии и Нью-Мексико, можно судить по тому, что летом 1848 года Соединенные Штаты предложили Испании от 50 до 100 миллионов долларов за её колонию Кубу — и это предложение было отвергнуто. [1906] Претензии американских граждан к Мексике оценивались не более чем в 3,25 миллиона долларов и были приняты на себя правительством Соединенных Штатов. Мексиканцам условия, на которые они подписались, предусматривавшие потерю почти половины их территории, казались радикальными и унизительными, а не умеренными. Суммы, выплаченные в соответствии с договором, бледнели по сравнению со 100 миллионами долларов, в которые обошлось ведение войны, не считая пенсий ветеранам и вдовам. [1907]

2 февраля 1848 года мирные комиссары подписали свой документ «Во имя Всемогущего Бога» в Гваделупе-Идальго, где находится мексиканская национальная святыня Пресвятой Девы Марии, которую Трист выбрал в качестве места, чтобы внушить мексиканской общественности авторитет договора. [1908] Приказ Полка генералу Батлеру о принудительном прекращении переговоров пришёл слишком поздно, чтобы предотвратить подписание. Позже американский дипломат рассказал своей жене о том, какими принципами он руководствовался.

Трист хотел заключить договор, который мог бы реально завершить войну, ратифицировать обеими сторонами и избежать таких исходов, как завоевание всей Мексики, полное расчленение страны или бесконечное продление анархии и боевых действий. В частном порядке он также испытывал «стыд» за поведение своей страны в войне. «Хотя я и не мог бы сказать об этом там, но каждый здравомыслящий американец должен был стыдиться этого», — вспоминал он. [1909] Его признание моральных стандартов выше, чем безудержное преследование национальных интересов, несомненно, было необычным в истории дипломатии.

Как оказалось, Трист добился своего договора ценой немалых личных усилий. 15 января 1848 года президент Полк получил послание своего комиссара от 6 декабря. Он назвал его «оскорбительным и презрительно [sic] подлым», а его автора — «лишённым чести и принципов». Он надеялся «сурово наказать» непокорного дипломата. Полк возложил большую часть вины на Скотта, которого он подозревал (в сущности, правильно) в том, что тот поощрял Триста в его курсе. Сотрудничество между Скоттом и Тристом оказалось ещё более неприятным для Полка, чем конфликт между ними. [1910] Когда Трист проявил решимость остаться в Мексике достаточно долго, чтобы дать показания от имени Скотта в следственном суде, преемник Скотта генерал Батлер, следуя приказу президента, арестовал бывшего комиссара мира и отправил его под стражей обратно в Соединенные Штаты. Там ему не предъявили обвинений и не наградили за его великое достижение. Остаток жизни Трист прожил в безвестности и скромном материальном положении; в 1860 году вирджинец проголосовал за Линкольна, а в следующем году выступил против отделения. Администрация Полка лишила его зарплаты и пособия на расходы с 6 ноября 1847 года, когда Трист получил увольнение. Только в 1871 году Конгресс принял закон о выплате ему (с процентами) жалованья за период, когда он вел переговоры об историческом договоре; это было сделано по требованию другого совестливого государственного деятеля, сенатора Чарльза Самнера. [1911]

Трист отправил свой новый договор обратно в Вашингтон с другом, Джеймсом Фринером, репортером газеты «Дельта Нового Орлеана». Избегая телеграфа по соображениям безопасности, этот частный курьер проделал путь всего за семнадцать дней. (Как он и обещал, перед тем как передать договор госсекретарю, Фринер передал Вирджинии Трист личное письмо от Николаса). [1912] Тем временем Скотт договорился с мексиканцами о перемирии, пока оба правительства раздумывали над ратификацией. Несмотря на неприязнь Полка к Трист, президент сразу же понял, что у него нет реальной альтернативы представлению договора на согласие Сената. Комитет по международным отношениям Сената сначала назвал договор ничтожным, поскольку Трист не имел полномочий на его заключение, и призвал назначить нового комиссара для составления другого. Но Полк понимал, что промедление сыграет на руку его оппонентам-вигам и непримиримым пуро в Мексике. Палата представителей, вероятно, не проголосует за увеличение поставок для войны, и Соединенные Штаты, возможно, даже смогут получить меньше территории, чем получил Трист. И, в конце концов, договор давал ему от Мексики все, чего он изначально желал. [1913] Президент убедил сенатский комитет по международным отношениям представить отчет о договоре, даже без рекомендаций.

Когда договор поступил на рассмотрение в Сенат, перед ним встали два вопроса. Со стороны вигов поступило предложение заключить мир без каких-либо территориальных приобретений, за исключением порта Сан-Франциско, о котором мечтал Дэниел Уэбстер, когда был государственным секретарем. Китобойный флот Новой Англии (судовладельцами которого были виги) мог пользоваться гаванью. Мексика выразила готовность продать Соединенным Штатам эту часть Альта Калифорнии ещё во время первого раунда переговоров в сентябре 1847 года. Восемнадцать из двадцати одного сенатского вига проголосовали за такой мир, но этого было недостаточно. С противоположной стороны спектра мнений резолюция Джефферсона Дэвиса, требовавшая более обширных территориальных приобретений, чем те, которые обеспечил Трист, получила всего одиннадцать голосов. 10 марта 1848 года Сенат проголосовал за ратификацию договора: 38 голосов «за», 14 «против», при 4 воздержавшихся. Среди голосовавших «против» было семь вигов, в том числе Уэбстер, чей младший сын, Эдвард, умер от брюшного тифа на службе в Мексике за десять дней до подписания договора. Среди семи демократов, проголосовавших «против», был Бентон, разгневанный (помимо прочего) отношением администрации к его зятю Фремонту. Среди тех, кто голосовал за ратификацию, было четырнадцать вигов, чье стремление к миру в конечном счете перевесило их предпочтения в пользу отсутствия территории. [1914]

Гораций Грили в своей резко антивоенной газете «Нью-Йорк Трибьюн» смиренно заметил: «Пусть у нас будет мир, независимо от того, что адъюнкты бунтуют». С демократической стороны газеты, которые трубили о борьбе за всю Мексику, в целом приняли конец своей мечты с удивительно малым количеством жалоб. Только «Нью-Йорк Сан» выразила решительный протест, назвав договор Триста «актом измены целостности, положению и чести империи». [1915]

Быстрота, с которой большая часть пенни-прессы отказалась от идеи «Всей Мексики», позволяет предположить, что она была скорее ранним примером сенсации, продающей газеты, чем серьёзным политическим предложением.