Чтение онлайн

Энн Ройалл, вынужденная содержать себя как пятидесятичетырехлетняя вдова, завоевала репутацию сначала как путешествующий журналист, а затем как язвительный редактор небольшой вашингтонской газеты. Она поддерживала джексоновскую демократию по вопросам своего времени, в том числе по вопросам банковского вето, воскресного почтового транспорта и защиты прав штатов на рабство. Хотя он часто не соглашался с ней, Джон Куинси Адамс восхищался её духом и называл её «извергом в заколдованных доспехах». [1173] (История о том, как она добилась интервью с обнаженным президентом, пока Адамс купался в Потомаке, увы, апокрифична). В то время, когда многие женщины находили выход своим талантам и энергии в церковной деятельности, Энн Ройалл направила палец презрения на евангелическое христианство. Женщины Первой пресвитерианской церкви в Вашингтоне жаловались, что она словесно домогалась их по дороге в церковь. Ройалл была привлечена к суду за «обычную ругань» и отстаивала свою свободу слова. На суде над ней резко обозначились политические партийные линии, поскольку пресвитерианки были связаны с уходящей администрацией Адамса, а новый военный министр Джексона Джон Итон (муж скандальной Пегги) выступал в качестве свидетеля защиты. После вынесения приговора Ройалл судья вместо традиционного пригибания табуретки назначил штраф, который за неё заплатили сочувствующие коллеги-журналисты. Ройалл возобновила свои язвительные обличения церквей. [1174]

Однако самым значительным из джексоновских журналистов был, несомненно, Амос Кендалл. Исхудавший, обрюзгший и преждевременно поседевший, Кендалл вызывал почти суеверный трепет среди вашингтонских инсайдеров как таинственная сила, стоящая за троном. [1175] Хотя Лукреция и Генри Клей подружились с ним в бедной юности, Кендалл порвал с Клеями в 1826 году и встал на сторону Эндрю Джексона, помогая Старому Гикори взять Кентукки в 1828 году. С тех пор он пользовался доверием Джексона, как никто другой, кроме Ван Бюрена. Газетный опыт Кендалла отточил его понимание того, как сформировать политическое послание для публики. В кухонном кабинете он сформулировал обоснование системы наград как «ротации должностей» и стал автором «Послания о банковском вето», а также нескольких других крупных газет Джексона.

Воспитывая Демократическую партию, Кендалл синтезировал власть прессы над общественным мнением с властью патронажа, чтобы создать сеть собственных интересов. Хотя таможни, земельные управления и индейские агентства обеспечивали федеральные рабочие места, почтовая система доминировала в машине патронажа, которая обеспечивала работу национальной Демократической партии. Таким образом, расширение почтового ведомства способствовало как революции в области коммуникаций, так и развитию современной партийной системы. Ещё до того, как Кендалл стал формальным главой почтового ведомства, он в значительной степени контролировал назначения в филиалы почтовых отделений. Став генеральным почтмейстером, он нашел способ цензурировать антирабовладельческие мнения на почте. Кендалл понимал потенциал революции в области коммуникаций так хорошо, как никто другой в Америке, что он продемонстрирует и позже, будучи партнером Морзе в телеграфной промышленности. Будучи человеком суровой финансовой честности и современного чувства ответственного управления, он стремился навести порядок и подотчетность в том, что обычно было расхлябанной и неформальной почтовой администрацией. Биограф Кендалла справедливо описывает его как центральную фигуру революции в области коммуникаций: «редактор газет, организатор партий, политический пропагандист, генеральный почтмейстер, создатель телеграфа и [в эпоху после Гражданской войны] пропагандист языка для глухих». [1176]

Несмотря на все усилия партий, часть избирателей, имеющих право голоса, неизбежно не была ни хорошо информирована, ни сильно мотивирована. Местные политические лидеры понимали, что интерес населения к актуальным вопросам и пропаганда партийной прессы требуют дополнения, чтобы «пробудить вялых к активности». [1177] Электорат был мобильным населением. Особенно в городах или к западу от Аппалачей, значительный процент избирателей мог появиться в своём районе совсем недавно. Ядро долгожителей использовало национальную партийную принадлежность, чтобы привлечь новичков, ещё не знакомых с местными проблемами. Лидеры местных партий были выходцами из одного и того же социального слоя, независимо от того, поддерживали они джексонианцев или оппозицию. Они редко были простыми фермерами, как правило, это были преуспевающие бизнесмены и профессионалы, часто лично заинтересованные в результатах выборов, либо как должностные лица, либо как результат экономической политики правительства. [1178] Лидеры прилагали все усилия, чтобы привлечь верных партии людей, будь то для подписания петиций, посещать местные собрания и митинги, а также приходить на избирательные участки во время выборов. Их методы политической мобилизации — бесплатная выпивка, парады, коррупция и незаконные действия — подвергались сатире и критике как современниками, так и историками. Французский турист Мишель Шевалье, более рефлексирующий, чем многие наблюдатели, считал американские политические демонстрации аналогами народных праздников и религиозных шествий в его собственной католической стране. [1179] Партийные кампании времен антебеллума воспитывали дух групповой лояльности, не похожий на тот, что ассоциируется со спортивными командами в наши дни. Практика сбора голосов, возможно, была более необходимой для джексоновских кампаний 1824–1836 годов, чем для их оппонентов, поскольку избиратели демократов, как правило, были людьми, менее затронутыми революцией в области коммуникаций. [1180] Современные жалобы, похоже, были сосредоточены больше на поведении демократов. Когда в 1840 году партия вигов наконец провела эффективную мобилизацию, она использовала методы, адаптированные к своему избирательному округу, поскольку каждая партия больше стремилась привлечь своих сторонников, чем убедить тех, кто ещё не определился. Так или иначе, честным путем или нечестным, лидеры партий сделали свою работу достаточно эффективно, чтобы явка избирателей выросла до такой степени, что её можно сравнить с сегодняшней, несмотря на более продолжительный рабочий день и трудности с доставкой с семейной фермы на избирательный участок. [1181]

Чем меньше право голоса зависело от экономических критериев, таких как владение недвижимостью или уплата налогов, тем сильнее оно зависело от расы и пола. Те немногие женщины в Нью-Джерси, которые когда-то пользовались избирательным правом, были лишены его в 1807 году. Теперь появилось движение за отмену избирательного права для чернокожих мужчин, чтобы четко отождествить избирательное право с белым мужским достоинством. Чернокожие мужчины потеряли право голоса в Коннектикуте в 1818 году, в Род-Айленде в 1822 году, в Северной Каролине в 1835 году и в Пенсильвании в 1838 году. Когда в 1821 году Нью-Йорк отменил имущественный ценз для белых избирателей, он сохранил его для чернокожих. Все штаты, принятые после 1819 года, кроме Мэна, лишили афроамериканцев избирательных прав. [1182] Соединенные Штаты были на пути к тому, чтобы стать «белой республикой». Вопрос об избирательном праве чернокожих постоянно разделял политические партии: Федералисты поддерживали его, а Джефферсон выступал против; виги поддерживали его, а джексонианцы выступали против. Неудивительно, что везде, где чернокожие имели возможность это сделать, они в подавляющем большинстве голосовали против демократов. Английский турист Эдвард Эбди считал, что практически невозможно найти афроамериканца, который не был бы «человеком, настроенным против Джексона». [1183]

После выборов 1836 года у администрации Джексона оставалось ещё несколько месяцев работы и важные дела. На первом месте в повестке дня уходящего президента стояла личная выгода. Джексон и его друзья хотели, чтобы вынесенное ему порицание за лишение вкладов было не просто отменено или аннулировано, а «вычеркнуто» из журнала Сената. Томас Харт Бентон из Миссури возглавил борьбу за это замечательное переписывание истории; в условиях, когда демократы контролировали Сенат 33 против 16, он вел борьбу с позиции силы. Приверженцы «вигов» утверждали, что, хотя Сенат может изменить своё коллективное мнение, целостность его журнала как записи событий не должна нарушаться. Кэлхун напомнил сенаторам, что по Конституции каждая палата обязана вести журнал своих заседаний, а значит, он не должен быть искажен. После тринадцати часов красноречивых дебатов вопрос был решен голосованием 24 против 19. Секретарь Сената обвел чёрными линиями предложение о порицании, принятое тремя годами ранее, и написал напротив него: «Исключено по распоряжению Сената, 16 января 1837 года». Страница не была вырвана, и оригинал порицания остался читаемым. Но Старый Герой чувствовал себя удовлетворенным. [1184]

В свои шестьдесят девять лет, ослабленный болезнью и кровопусканием врачей, Эндрю Джексон, несмотря на свои политические победы, смотрел на Америку с растущим недоверием. Проблема, по иронии судьбы, возникла из-за процветания страны. Цена на хлопок, основу национальной экономики, выросла на мировых рынках. Европейцы вкладывали свои капиталы в развитие Америки. Приток мексиканского серебра в американские банки ещё больше стимулировал экономику. Правительства штатов вкладывали деньги во внутренние улучшения; государственные банки ссужали деньги частным корпорациям и лицам для собственных капиталовложений. Рабочие места множились. Подобное процветание способствовало избранию Ван Бюрена, но беспокоило Эндрю Джексона.

Экономические взгляды Джексона были простыми и искренними. Он считал, что люди должны добиваться успеха упорным трудом и бережливостью. Его беспокоили спекуляции и долги. Бумажные деньги, которые выпускали банки, он связывал со спекуляцией и предпочитал валюту, полностью основанную на золоте и серебре. Он хотел применить к государственным финансам те же принципы бережливости и избегания долгов, которые он посоветовал бы соблюдать частным лицам. Джексон полагал, что избавление от Банка Соединенных Штатов станет шагом к реализации его принципов, но из этого ничего не вышло. Теперь банкиры штатов боролись за то, чтобы попасть в утвержденный список и получать депозиты из доходов федерального правительства, чтобы иметь возможность выпускать больше бумаг. Джексон настаивал на том, что федеральное правительство должно погасить свой собственный долг. Соответственно, в январе 1835 года национальный долг был погашен единственный раз в истории. Но доходы продолжали накапливаться, поскольку продажа земли продолжала расти, а поступления от Тарифа 1833 года отражали тягу американцев к импортным товарам. Что делать с этими деньгами? Джексон не доверял большому правительству.

У Генри Клея, как обычно, был план. Он возобновил своё предложение о распределении излишков доходов федерального правительства между штатами, что позволило бы им расширить транспортную сеть и системы государственных школ, избежав при этом конституционных трудностей, связанных с осуществлением федеральной власти. Клэй добавил, что доходы от продажи земли должны постоянно выделяться штатам для этих целей — экономически обоснованная мера, гарантирующая, что доходы от главного актива нации будут направлены на капитальные улучшения, а не на текущие расходы. Но Джексон опасался, что распределение будет способствовать спекулятивному буму, который он так не любил. Кроме того, это был проект Клэя. Джексон наложил вето на законопроект Клея о распределении в 1833 году и остался скептиком.

Многие демократы в Конгрессе не разделяли опасений Джексона. Хотя они не хотели превращать распределение в постоянную политику, оно казалось им правдоподобным подходом к решению насущной проблемы федерального профицита. Поэтому они объединились с вигами и приняли с правом вето Акт о распределении депозитов 1836 года, который распространялся только на текущий профицит. Увеличив число банков штатов, в которых федеральное правительство хранило свои средства («pet banks»), закон предписывал им «депонировать» часть этих федеральных средств в штатах. Федеральные излишки в размере 37 миллионов долларов должны были быть распределены между штатами в соответствии с количеством голосов избирателей (таким образом, включая три пятых рабов). Теоретически эти деньги были займом, чтобы отличить эту меру от собственной схемы распределения Клея, но все знали, что федеральное правительство никогда не потребует эти деньги обратно (и никогда не требовало). Чтобы не раскалывать свою партию, больной президент, как ни странно, пошёл навстречу пожеланиям других и подписал законопроект, хотя и выторговал уступку в виде положения, запрещающего домашним банкам выпускать бумажные деньги мелкого номинала. Подавляющая поддержка Закона о распределении депозитов в Конгрессе продемонстрировала всеобщее стремление к внутренним улучшениям, которое охватило обе партии. Однако газета Washington Globe отразила личные чувства Старого Хикори в своём осуждении этой меры. [1185]

В Джексоне ещё оставались силы, и он продемонстрировал их в своём Циркуляре о специи 1836 года. Разочаровавшись в «домашних банках» и их валюте, Джексон приказал федеральным земельным управлениям перестать принимать бумажные деньги в оплату, кроме как от реальных поселенцев. Спекулянты должны были расплачиваться золотом или серебром. Президент нанес удар по доверию к экономике: Если правительство не принимает банкноты, то кто же должен принимать? «Я обнаружил, что люди взволнованы» этим циркуляром, — докладывал секретарю казначейства один западный банкир. «Похоже, они не доверяют всем банкам, они думают, что правительство им не доверяет». Опасаясь, что финансовый луддизм Джексона подорвет всю кредитную систему, Конгресс принял законопроект об отмене циркуляра о специях. [1186] В последний день своего президентства Джексон заблокировал его отмену карманным вето.