Чтение онлайн

В значительной степени срок правления Ван Бюрена стал продолжением событий, которые запустил Джексон. Эндрю Джексону удалось наложить печать своего характера на Демократическую партию, которая осталась верна определенной им политике даже после того, как он покинул Белый дом. Партия провозгласила себя трибуной простого белого человека в противовес всем другим группам общества, будь то класс, раса или пол. В частности, даже на Севере она определяла себя как защитника рабства. Противодействие Джексона аболиционизму оказалось более значимым для Демократической партии, чем его противодействие нуллификации. Верный последователь Джексона, видный демократ из Пенсильвании Джеймс Бьюкенен, будущий президент, говорил от имени всего следующего поколения своей партии. «Все христианство объединилось против Юга в вопросе о домашнем рабстве», — признавал он; у рабовладельцев «нет других союзников для поддержания своих конституционных прав, кроме демократии Севера». Демократы Севера, с гордостью провозгласил Бьюкенен, «начертали на своих знаменах враждебность к отмене рабства. Это один из кардинальных принципов Демократической партии». [1247] Некоторые из недостатков политики партии стали очевидны во время правления преемника Джексона: ограничения в дебатах, которые обострили споры, затяжная и непопулярная война за удаление индейцев, тщетные судебные процессы по возвращению похищенных африканцев в незаконное рабство. Самым важным для того, чтобы настроить общественное мнение против джексонианства в 1840 году, стал экономический кризис, который, возникнув в значительной степени из-за действий Джексона, бросил тень на срок правления его гениального наследника. Талант к манипулированию, который так хорошо послужил Ван Бурену в его президентских амбициях, оказался бесполезным перед лицом экономической депрессии. Между тем, помимо колебаний делового цикла, долгосрочные экономические изменения меняли Америку в направлениях, которые джексонианцы не всегда одобряли и уж точно не хотели, чтобы федеральное правительство им способствовало.

Когда в 1815 году Джону Боллу исполнился двадцать один год, он наконец-то почувствовал себя свободным и покинул дом — полунатуральную ферму своего отца на вершине тысячефутового холма близ Плимута, штат Нью-Гэмпшир. Младший из десяти детей, он работал на ферме с самого раннего детства. О времени своего взросления он вспоминал с нежностью, но не с любовью. «Для меня это была сплошная работа и никаких игр». Воскресенье давало отдых от физического труда, но кальвинистская строгость делала его «самым скучным днём из всех». Больше всего он переживал из-за того, что «имел столь ограниченную возможность получить образование». В конце концов отец разрешил юноше ходить за четыре мили в дом священнослужителя, который обучал его не только английскому языку и истории, но и латыни — необходимому условию для поступления в колледж. Вскоре Джон знал достаточно, чтобы преподавать в школе зимой, когда можно было освободиться от работы на ферме. К тому времени, когда он смог поступить в Дартмут, он был намного старше большинства студентов, и отец предупредил его, что «ты не должен обращаться ко мне за помощью». Тем не менее ему удалось закончить университет в 1820 году. Джон Болл продолжил карьеру адвоката в Нью-Йорке. Тем временем сестра Джона Дебора, женщина «энергичная телом и умом, вполне самостоятельная», тоже ушла из дома, освоила портновское ремесло и вышла замуж за человека по имени Уильям Пауэрс, который основал в Нью-Йорке фабрику по производству нефтяной ткани. Когда Уильям умер, Дебора продолжила бизнес, а Джон приостановил свою юридическую практику, чтобы стать её мастером на фабрике. После того как фабрика Деборы прочно встала на ноги, Джон Болл отправился в широко разрекламированное путешествие в Орегон, спекулировал землей в Мичигане и, несмотря на тяжелые времена после 1837 года, нашел там и удачу, и счастливый поздний брак. Помня о своих ранних трудностях, он сыграл важную роль в создании системы государственных школ Мичигана. [1248]

Опыт Джона Болла и Деборы Болл Пауэрс, а также двух других братьев Болл, которые также покинули свой дом, повторялся в эти годы бесчисленные тысячи раз, хотя и не всегда с таким счастливым исходом. Многие американцы стремились вырваться из тягостной и нудной жизни на маленькой ферме, выращивая одни предметы первой необходимости и обменивая у соседей другие, как только появлялись альтернативные варианты. Большинство стремилось повысить свой уровень жизни либо за счет увеличения производства для рынка, либо за счет полного ухода из сельского хозяйства. В те времена отцы имели законные права на заработок сыновей, которые ещё не достигли совершеннолетия; тем не менее многие сыновья умудрялись «выкупать свой труд у отцов» и уходить из дома. Падение рыночных цен на сельскохозяйственные товары после 1839 года побудило некоторых людей покинуть семейную ферму и отправиться в город. В целом за период с 1820 по 1850 год часть населения, считающаяся «городской» (проживающая в местах с населением более 2500 человек), увеличилась в пять раз, а её доля в общей численности населения возросла с 7 до 18 процентов — начался период самой стремительной урбанизации в истории Америки. В 1820 году в стране было всего пять городов с населением более 25 000 человек и только один — Нью-Йорк — с населением более 100 000 человек. Тридцать лет спустя в стране насчитывалось двадцать шесть городов с населением более 25 000 человек и шесть — более 100 000 человек. [1249]

Хотя Джон и Дебора откликнулись на «тягу» города, некоторые мигранты также чувствовали «толчок» к тому, чтобы покинуть ферму. Некоторые люди приезжали в города и поселки молодой республики примерно по тем же причинам, по которым сегодня люди в таких странах, как Бразилия и Мексика, мигрируют из сельских районов. С повышением производительности сельского хозяйства фермерам в Европе и США требовалось все меньше рабочих рук, хотя все больше их детей доживали до зрелого возраста. В то время как одни взрослые дети уезжали на запад, чтобы завести собственные фермы, другие переезжали в города, чтобы найти там работу. Повышение производительности ферм и улучшение транспортной системы упростили пропитание людей, не занятых в сельском хозяйстве, что повысило предел численности населения, которое могло проживать в том или ином городском районе. По иронии судьбы, даже когда северное сельское хозяйство стало более успешным в экономическом плане, оно сократилось как сектор общества. [1250]

Транспортная революция также облегчила перемещение избыточного сельскохозяйственного населения как внутри континента, так и за океан. Поэтому американские города и поселки принимали мигрантов не только с ферм своих внутренних районов, но и из Европы. Хотя девятнадцатый век стал свидетелем огромного роста городов во всём западном мире, в Соединенных Штатах он был наиболее значительным. В 1820–30-е годы в Соединенные Штаты въехало более 667 000 иммигрантов из-за рубежа — три четверти из них через порт Нью-Йорка. (Сюда не входят люди, прибывшие по суше из Канады, и нелегально ввезенные рабы). Эти цифры, несмотря на их значимость, кажутся незначительными по сравнению с более поздними. После нескольких лет постепенного улучшения урожаев самый драматический неурожай в Европе вызвал огромную миграцию. Когда в 1845 году болезнь уничтожила треть урожая картофеля в Ирландии и почти весь урожай в следующем году, людской поток, достигший берегов Северной Америки, внезапно превратился в наводнение. В 1840–50-х годах из-за рубежа прибыло 4 242 000 иммигрантов, и три четверти из них проследовали через Нью-Йорк. Достаточно много их осталось там, присоединившись к переселенцам с американских ферм, чтобы за первую половину XIX века город утроился в размерах и рос в два раза быстрее Ливерпуля и в три раза быстрее Манчестера. [1251]

На Юге города и поселки росли не так быстро. Там избыток сельскохозяйственной рабочей силы решался по-другому. Фермерские рабочие не могли самостоятельно искать работу. Рабские рабочие, проданные своими владельцами, чаще отправлялись на плантации на границе, чем в города. Иммигрантам из-за рубежа не нравилась перспектива конкурировать за рабочие места с рабским трудом. Тем не менее они не избегали Юга: Порт Нового Орлеана принял 188 000 иммигрантов в десятилетие 1840-х годов, и его население на 40% состояло из уроженцев других стран — столько же, сколько и в Нью-Йорке. [1252]

Большинство городов и поселков этого периода в большей степени были ориентированы на торговлю и её последствия (включая профессиональные, финансовые и ремесленные услуги), чем на промышленность. Вдоль внутренних водных путей развивались новые города, такие как Цинциннати, Чикаго и Буффало, а старые, такие как Сент-Луис и Луисвилль (основанные в XVIII веке и названные в честь французских королей), расширялись. Это были антрепоты, места сбора и отправки основных товаров в обмен на провизию, оборудование и услуги. В каком-то смысле город сам стал коммерческим товаром: продажа городской недвижимости была жизненно важна для его процветания. Застройщики, жаждущие выгодных продаж, не делали различий между коммерческими и жилыми районами; они оставляли мало земли для общественных нужд, таких как школы и парки. Торговцы собирались для переговоров и оставались, чтобы собрать информацию о состоянии дел в торговле. В городе причаливали корабли с новостями, новости печатались, а бизнесмены могли пообщаться за обедом. Города стали нервными центрами, не только транспортной, но и коммуникационной революции. [1253] Зажиточные жители и бизнес концентрировались в центрах городов. В отличие от сегодняшнего дня, бедняки жили на окраинах городов, где отсутствие общественного транспорта делало дорогу на работу менее удобной. Быстрый рост городов значительно опережал развитие всех муниципальных служб, включая полицию, пожарную охрану, канализацию и водоснабжение.

Хотя волны беспорядков 1830-х годов представляли собой наиболее серьёзную угрозу для городского правопорядка, безнаказанные индивидуальные преступления также подрывали личную безопасность в те времена, когда ещё не было полиции. Чаще, чем убийства и грабежи, случались нападения и побои. [1254] Городские кварталы рабочего класса теперь соперничали с юго-западной границей как центры насилия. В слишком многочисленных тавернах молодые люди доказывали свою мужественность, выпивая, дерясь друг с другом, нападая на представителей разных этнических групп или политических партий, избивая или совершая групповые изнасилования женщин. Культура насилия побуждала мужчин из рабочего класса сохранять свою честь перед лицом трудностей и неопределенности, ведя себя жестко. Уолт Уитмен прославил их чувство гендерной гордости в своей поэзии: «О радость мужественного самообладания! / Быть подневольным ни перед кем, не уступать никому». Менее романтичный нью-йоркский дневник в 1839 году жаловался, что «город кишит бандами закоренелых негодяев… воспитанных в тавернах». Чаще всего жертвами тавернных банд становились, наряду друг с другом, афроамериканцы и женщины из рабочего класса. Насилие городских мафиозных группировок проявляло эту мужскую кабацкую культуру в более широком масштабе. [1255]

В некоторых из растущих городов коммерциализация порока стала большим бизнесом. Говорят, что в 1844 году в Нью-Йорке промышляли десять тысяч проституток, хотя оценки разнятся. Молодые женщины из сельской местности, изначально рассчитывавшие на работу по дому или на фабрике, могли найти альтернативу в борделе — особенно в тяжелые экономические времена. Хотя проституция как таковая ещё не была запрещена в Нью-Йорке, уличных бродяг могли арестовать за бродяжничество. Работать в борделе было безопаснее. Иные респектабельные домовладельцы находили борделям выгодных арендаторов. Небезызвестные театральные галереи служили местами ассигнаций. Раньше проституция была ограничена определенными районами и жестким ядром профессионалов, но теперь она стала одним из вариантов городского рабочего класса, которым пользуются женщины и девушки. Не все проститутки считали себя униженными и угнетенными. Историки Кристин Стэнселл и Патриция Клайн Коэн подчеркивают, какие возможности предоставлял женщинам коммерческий секс: Он хорошо оплачивался и давал им определенную независимость. (В то время, когда подмастерье в строительном ремесле зарабатывал двенадцать долларов в неделю, работающая девушка в модном борделе могла заработать пятьдесят долларов). Судя по всему, они не всегда становились жертвами сутенеров. Городские филантропы, такие как братья Таппан, стремились спасти женщин от греха и позора, но обнаружили, что многие проститутки довольны своим занятием. [1256] Однако аморальными по любым стандартам были дома проституции, в которых использовались порабощенные женщины. Сохранились свидетельства о процветающей торговле «модными горничными» для обеспечения секс-торговли в Новом Орлеане и других южных городах. [1257]

Самой страшной опасностью для жизни и имущества горожан всегда был огонь. Первые попытки ответить на неё путем создания добровольных пожарных обществ привели к неоднозначным результатам. В своих пожарных частях добровольцы прославлялись мужским братством и общественным уважением. Иногда они совершали героические поступки, но, прибыв на место происшествия, стремились скорее догнать друг друга, чем бороться с огнём. Слишком часто пожарные компании представляли собой конкурирующие банды, которые, обладая политическим влиянием, иногда демократическим, а иногда вигским, вели жестокие войны за территорию. В худших случаях огонь бушевал, пока компании сражались друг с другом за возможность разграбить горящие здания. [1258] Когда 16 декабря 1835 года в Нью-Йорке случился сильный пожар, пожарные-добровольцы все ещё настаивали на том, чтобы продемонстрировать свою силу, протаскивая по улицам собственные пожарные машины, вместо того чтобы использовать конные или паровые машины, как это было принято в Лондоне с 1829 года. Хуже того, из-за сильных холодов замерзала вода, которой они пытались тушить пламя. Огонь перестал распространяться только тогда, когда у них появился порох, чтобы взрывать здания на его пути. К тому времени, когда пожар выгорел сам, 674 строения, включая почти все к югу от Уолл-стрит и к востоку от Брод, были повреждены или уничтожены. Остатки голландского колониального Нового Амстердама исчезли навсегда. Когда города начали заменять колодцы муниципальными водопроводами и гидрантами, они делали это скорее ради пожаротушения, чем для удобства домовладельцев. [1259]

Городской воздух всегда был загрязнен огнём, который каждый день использовался для приготовления пищи, отопления и освещения, и, конечно, табакокурение было широко распространено. Угольные и паровые фабрики теперь добавляли свою копоть к нездоровой дымной пелене, висевшей над городскими районами. Но самой опасной чертой жизни в растущих городах была не преступность, не пожары и не загрязненный воздух, а отсутствие гигиены. Муниципальные власти редко снабжали городских жителей водой; люди копали колодцы во дворах, несмотря на загрязнение от близлежащих пристроек. Когда шёл дождь, ямы под пристройками могли переполняться, распространяя зловоние и грязь. Даже в сухую погоду улицы засорялись конским навозом. Начиная с 1830-х годов, конные омнибусы, перевозившие пассажиров, способствовали росту городов, но к их экскрементам добавились экскременты от конных повозок, такси и частных карет. Чтобы избавиться от мусора, городские власти выпускали свиней и гусей в переулки, где к ним присоединялись собаки, крысы и стервятники. Появились предупреждения о том, что оставленные без присмотра младенцы могут быть съедены. [1260]