Чтение онлайн

– Только б на дорогу выбраться!
– подтвердил Ругивлад, припоминая намеки колдуна.

– Нет ничего проще! Эти места я знаю, как свои когти. До Киева уж лапой махнуть - ко вторым петухам доберемся. Есть там одна корчма. Вот и пошумим перед дальней дорогой?

– Валяй, мудрый попутчик, только без глупостей!
– ответил Ругивлад, решив ничему не удивляться.

– И пугаться не надо. Доверяй тому, кто первым заговорит из тьмы! Хотел бы напасть - ты бы валялся тут к небу пузом!

Словен вздрогнул.

– Пригнись!

Вверху зашуршало. Посыпались иголки. Кто-то волосатый тяжело прыгнул ему на спину, едва не сбив с ног.

– Убери хвост! Чихну - мигом слетишь!
– предупредил Ругивлад, когда говорящее животное устроилось на плечах пушистым теплым воротником.

– Мррр... А ты горб-то разогни!
– отозвался зверь.

– Как же? Жрать надо меньше! Навязался на мою шею!
– зло ответил словен.

– Кощей несчастный!
– фыркнул кот, - Кожа, да кости!

Ругивлад понял, что препираться - себе дороже выйдет. Он покосился на попутчика. Котяра сверкнул глазищами и зевнул - не иначе, вел род по прямой от самых диких тигров.

– Терпи! Авось, в князи выйдешь!
– добавил зверь.

– С моим-то носом и "в князья"?
– отшутился Ругивлад, распрямляя спину, а сам подумал, - Ромеи, нет, не нынешние, а прежние, считали, что нет, и не может быть, ничего совершенней человеческого тела. И даже боги вроде бы творили их по своему образу и подобию. Право, слишком самоуверенное суждение! Этот мохнатый пролаза, небось, тоже мнит себя образцом красоты.

– Не, скромничай!
– мурлыкал зверь, - Нос как нос. Не клюв же? Так, поломан немножко... в двух-трех местах. Никак из-за бабы?

– Еще чего? Много чести!

– Дурак! Может, только ради бабы и стоит!
– возразил кот.

– Ах, мощи Кощеевы! Растяпа я!
– спохватился Ругивлад.

– Ась?
– не понял усатый попутчик.

– Флягу-то свою я у норы Седовласовой оставил!

– Вспомнил?! Ха! Теперь тебе до нее не один день топать. Ну, да ничего, она все одно пустая была, - обнадежил кот.

ГЛАВА 2. СЛУЧАЙ В КОРЧМЕ

Словен небрежно очертил "колдовской круг" и теперь проклинал себя за торопливость. Сквозь призрачную ткань волошбы просачивались не только аппетитные запахи, но и будничный шум.

Ругивлад скупыми глотками попивал медовуху, тщетно пытаясь усыпить память. Он расположился в углу корчмы за приземистым дубовым столиком, и звуки, на которые в другом расположении духа не обратил бы внимания, нагло вторгались в размышления: "Нет защиты от случайной брани, волошба спасает только от предсказуемого, как если бы это была предательская стрела иль метательный нож".

Но вряд ли кто всерьез посмел беспокоить героя, ибо длинный меч, небрежно прислоненный к стене рядом, надежней любой магии оберегал покой владельца. На столе дремал, основательно нализавшись мяун-травы, величавый усатый лесной кот, и только слепой не заметил бы, как прогнулись доски под тяжестью животного. Изредка зверь зевал, обнаруживая белые, острые, крепкие клыки, а затем, слегка пристав, переворачивался на другой бок под скрип возмущенной утвари.

"Управляться с послушной стихией, будь то вода или воздух, земля и руда, снег и лед - в силах и обычный человек, - рассуждал словен.
– Он использует подручные средства, на худой конец - то, что дали ему боги от рождения - те же руки. Ими он покоряет и древо, и камень. Волхв умеет кое-что сверх того, ибо понимает - и меч, и борона, и самая пустая в мире кружка - это всего лишь части языка, на котором Род говорит со своими детьми. Медовуха, благодаря пустоте чаши, уравнивается с тем, кто пьет, и все это "черты и резы" пропойцы".

Ругивлад сделал еще глоток...

"Пахарь пользует знаком "соха" землю и тем хранит себя и родню. Он сам и его орудие, и ячмень, им взращенный - то "письмена" земледельца. Однако, подлинно божественным языком может быть лишь что-то гораздо более всеобщее и это руны!" - так учил Ругивлада стрый Богумил, так наставлял он своего наследника.

Отца мальчик и не помнил, но сказывали, пропал в дальних странах. Мать померла через год. Дядя заменил ему родителя, и семья Богумила стала его семьей. Сперва жили в Ладоге, но когда Богумила избрали верховным жрецом перебрались в Новгород... Потом его, совсем еще ребенка, провожали в Артанию, далекую, заморскую, таинственную... Потом он учился, долго, мучительно и упорно, чтобы быть таким, как стрый - знающим, ведающим, мудрым. По меркам десятого века - тридцать лет - это больше, чем зрелость.

Словену теперь было тридцать три, но едва он получил черную весть, как горечь утраты, а за ней и страстное желание отмстить убийцам всецело овладели им, как мальчишкой. За долгие годы ученичества молодой волхв научился сдерживать первый порыв, но на этот раз хлынувшие рекой воспоминания только бередили душу. Мастера Лютогаста, что не раз помогал ему добрым советом, в ту пору в Арконе не оказалось. Оно и к лучшему - вдруг, да и отговорил бы! Родичей этим всё равно не воротишь, а ненависть - не то чувство, что вправе вести молодого волхва и зрелого человека по жизни. Сердце не может брать верх над рассудком. И не для того ли Ругивлад покинул родину, не для того ли он служил Храму, чтобы покорять волею самые темные, самые низменные мысли и чувства?

Отхлебывая глоток за глотком, словен возвращался к событиям и совсем еще вчерашним, как взывая к небесным и подземным судьям, проклиная неторопливый западный ветерок, он в три недели добрался до Новагорода. Он тогда не скупился, подгоняя корабельщиков, но угрозы и деньги его истощились, едва лодья достигла пристани.

Седые воды Волхова туда-сюда бороздил не один десяток вертлявых лодочек. Свейские шнеки, ладные словенские лодьи, киянские струги и кочи самых северных широт выстроились вдоль пологого брега по левую сторону, где кишел самый разный приезжий народ. Тут можно было встретить и чубатого руса с Днепра, и бородатого викинга, здесь бранились с прижимистыми словенами разодетые в пух и прах горячие восточные гости. Красивые длиннополые кафтаны, белоснежные холщовые рубахи, строгие черные веретья - все смешалось в кутерьме, царившей на берегу. А с Торговой стороны уж доносился знакомый гул вече.

Великий град еще не оправился от пожаров, уцелел разве Прусский конец. То здесь, то там стучали топоры и ладно ходили пилы. Ругивлад широким шагом мерил дощатые мостовые, удивляясь разительным переменам. Вот здесь, на том самом месте - вспоминал герой - двадцать весен назад он поджидал ее, свою первую и настоящую...? Хотя нет! О боги, нет в мире постоянства! И Ругивлад продолжал путь, а комок уж подступал к горлу - где-то рядом, у вечевой площади пал на сыру землю старый Богумил, сраженный предательской рукой. Чьей?

Он удивлялся себе, потому как, свершив жертву на Волотовом поле, стал сразу хладен, словно полоз. Холоден и расчетлив. Не иначе, чуть жертвенный нож полоснул по горлу несчастного ягненка, а на алатырь хлынула кровь вместе с ней в мрачные навьи подземелья утекла и душевная боль, казавшаяся невыносимой, и неудержимая ярость, совсем было помутившая разум мстителя...

Словен вспоминал, но хотел забыться.

– Хреновая медовуха!
– прошептал Ругивлад себе под нос, отметив приближение корчмаря.