Чтение онлайн

– Во-первых, они сами из ляхов, пришлые они! Ну, и во-вторых, мы сперва поглядим, чего тысяцкий наш, Бермята, сыщет, а уж опосля о славе поговорим, поспорим! А в-третьих, коль Новград утихомирил - с лесными дикарями как-нибудь справится...
– обернулся князь и скрестил полупьяный взгляд с заметно погрусневшим взором воеводы.

И Претич отвел глаза. Потупился да насупился. Но что с молодого-то взять?

Владимир был хорош собой. С бритой головы набок падал длинный черный хохол, а в левом ухе так и сверкала золотая серьга с крупным рубином. Видом он, как отмечали старики, невольно подражал отцу. Но не знали они, не ведали, что ненавидел прежнего князя всей душой - как, мол, у русого он такой чернявый народился. Рубаха алого шелка, распахнутая чуть ли не до пояса, обнажала смуглую мускулистую грудь, густо поросшую волосом. Женам и наложницам это нравилось. Но пока что ни одна из первых не опустилась в княжеское кресло подле Владимира. Ни одна из вторых не сумела усладить ненасытного мужчину настолько, чтобы прогнал из Берестова всех прочих баб и оставил единственную. В том Берестове, между Угорским селом и горой Зверинец, располагались заветные "хоромины" князя.

Вобщем, Претич смолчал и решил приналечь на лебедя. Блюдо только что оказалось перед ним, поставленное услужливым отроком, и они столкнулись с царственной птицей нос к носу:

– Да ты, голубь мой, не лебедь будешь? Гусь ты лапчатый, вот ты кто!

А тут еще подскочи шут гороховый, да зазвени бубенцом над самым ухом.

Претич отмахнулся, тот грянулся об пол, задрыгал кривыми ногами.

– Ой, крепка, крепка рука! Не намяли бы бока!
– услыхал воевода, но и тут виду не подал, зато отыгрался на гусятине - возьми, да и сверни ему, гусю, шею.

– Добре!
– похвалил князь.
– А ну, Тимошка-лиходей! Гряньте-ка нам что-нибудь разэтакое!

Мгновение, и средь рядов, где пировали именитые гости, уж лихо ломались пестрые скоморохи, припевая:

Пошел козел по воду, по воду, по воду,

Разгладивши бороду, бороду, бороду,

Он ножкою топанул, топанул, топанул,

На козыньку морганул, морганул, морганул.

Коза сено хрупает, хрупает, хрупает,

А козел козу щупает, щупает, щупает.

Внезапно, терем содрогнулся от хохота. Бояре да гости недоуменно переглядывались, всяк кивал на соседа.

– Ну-ка, Волчок!
– кликнул князь скорого отрока, - Что за шум? Уж не Муромец ли с заставы возвращается?

– То Лешка, Поповский сын, бахвалится. Знает, хитрец, что в палате Серебряной он всегда верх возьмет, вот и ходит там, аки петух...
– сказал дородный чернобородый вельможа.

Был то княжий дядя по матери, собственно, сам прозванный Краснобаем. Гости знали - неспроста занимал он почетное место по правую руку Владимира. Неспроста пристало к нему прозвище. Был еще жив Святослав, когда новгородцы стали требовать себе княжича - тут Малхович и надоумил. Просите, мол, Володимера, меньшого сына. Пока доверчивые словене сообразили, что к чему они с племянником уже сидели в Новгороде и копили рать, привечая варяга да мурманина.

– А не слыхал ли, племянник, что давеча приключилось?
– усмехнулся вельможа, и не дожидаясь ответа продолжил, - Ехал Алексей наш чащей. Смотрит - баба, голая и зеленая на ветке сидит, качается. Ноги длинные, груди высокие, и остальное все при ней, словом.

– Никак лесунка!
– брякнул Фарлаф.

– Точно! Она самая и была, - подтвердил Малхович, - Алеша - малый не промах, слезает с коня богатырского и к ней. А лесунка-то прыг в траву и наутек! Ну, Лексей, шелом - в одну сторону, копье - в другую, и, не мешкая, следом. Припустилась зеленая, словно заяц, бежит - подзадоривает: "Догонишь - потешишься! Догонишь - потешишься!". И так мужика разобрало, что совсем голову потерял. Торопится богатырь и, представьте себе, настигает беглянку. Только он ее за ручку, а лесунка в нору - шасть! Хотел было наш Алеша сигануть за ней - не успел. Вылезает из той норы леший. Здоровый, мохнатый и злой, а дубина у него ... Дубина в лапе - не приведи Вышний. И рычит: "Догоню - потешусь! Ох, догоню - потешусь!"

– Да, полно вам, дядюшка, - поморщился Владимир, не любивший, когда при нем честили его богатырей - То вряд ли Попович. Он, конечно, баламут, но не дурак. Сперва бы выпил да закусил при нашем столе, при княжьем. А уж хмельной - тогда, верно, пошел бы себе бахвалиться.

Стол для богатырей, менее знатных подвигами, был накрыт во второй палате, Серебряной. Оттуда и в самом деле доносился такой дикий хохот да гомон, что начисто заглушал голоса более именитых бражников. Обычно старательный и услужливый Волчок на этот раз куда-то исчез. Владимиру пришлось кликнуть младого гридня, он стоял за креслом, оберегая тылы господина. Этот оказался проворнее...

– Ну, что там стряслось?
– нетерпеливо спросил Владимир.

– Не прогневайся, княже! Гость заморский диковину кажет, а все богатыри твои аж стонут от смеха.

– Так, зови сюда скорей гостя ентого с его диковиной! Поглядим и мы, потешимся.

Гридня, как ветром, сдуло.

Тут вернулся и Волчок.

– Прости меня, княже, - молвил он, - больно диковина хороша. Загляделся я... Не гневись.

В Серебряной палате вновь громыхнуло, а в дверях показалась исцарапанная морда Чурилы.

– Да, что такое? Не тяни, дурак! Говори толком!
– отвечал князь в нетерпении.

– Там кот ученый да речистый в таврели* играет, и никто с ним совладать не может, - отвечал Волчок.
– На щелчок играет, как зверь играет! Потому, Красно Солнышко, образа у твоих дружинничков когтями исполосованы. Затем договорились рухом штраф отвешивать. Как кто продует, кот хвать за таврель и в лоб его, да еще кричит при этом: "Э-эх, рухнем!" Чурила-то Пленкович сел было супротив, да теперь встать не может, эдак его паршивец огрел. Сейчас никому уж не охота "рухать", а котище последнее серебро у дружинушки вычищает. Рахте повезло - зверь согласился на ничью. Конечно, Добрыня свет Микитович, сын премудрой Амелфы, мог бы справиться, но тот опять же с Муромцем на заставе. Ведь Добрыня единственный, кто у них читать-писать умеет.

(* таврели (тавлеи, мерилз, кнефатафл) - настольная игра у славян и германцев, упомянута в русских былинах и "Старшей Эдде")

И он живо представил себе славного витязя - высокого, широкоплечего, темнорусого, с красивым открытым лицом и незабываемым сиянием добрых глаз.

– Отчего же единственный? Да и где мать его таврелям-то обучилась - уж не в диких ли лесах вятичей, в сельце своем захолустном? Рязань, кажись, именуется...
– буркнул Владимиров дядя.

Он недолюбливал Добрыню Никитича и не упускал случая подложить свинью великому богатырю.

– Мало в Киеве умелых? Вот, скажем, Рахта? А сам-то Микитич королю германскому продул - это и Муромец подтвердить может.

Волчок хотел возразить, что Власилиса, дочь Микулы - та тоже, хоть и баба, да у волхвов не училась - а самого князя победила, сорвав таланный куш. Не даром она женка Ставра. Если "с тавром" - все одно любимица скотьего бога. Но поразмыслив, что Красно Солнышко этому напоминанию не обрадуется, Волчок прикусил язык.

Насчет Рахты Владимир все и так знал, сам не раз коротал с ним часы за доской. Тот и впрямь мог не то что переиграть, но даже и перепеть самого Добрынюшку, настолько был смышлен и голосист.

– И чего он хочет за кота, ентов гость заморский?
– осведомился князь.

– Говорит, дело у него к тебе, светлый, - ответил слуга, - а цены не называет, - уточнил он.
– Так чего? Впустить?

– Зови, зови его сюда...
– приказал Владимир, и обернувшись к дяде добавил, - Мне диковина нынче позарез нужна. Будет чем потешить красу-девицу. Глядишь, слезки-то у дикарки и высохнут. Авось, и посговорчивей станет!? А то Бермята бересту прислал... Пишет - сущая ведьма.

– С неуступчивыми бабами у нас разговор короткий!
– подхватил Малхович и огладил пышную бороду, - Тут мне скоморошина задачку задал: "Пятеро держат, да пятеро пихают, да двое гадают: верно или нет?"