Чтение онлайн

Пьер не дочитал письмо, порвал его и крикнул адъютанту:

– Что уставился? Беги в Штаб, скажи, государь мне срочно приказал в Петербург ехать.

Он быстро оделся, даже не прибегнув к услугам камердинера, которому приказал готовить лошадей.

– Сегодня уезжаем. Сию же минуту, - говорил Долгоруков, деловито застегивая крючки на мундире.

– По такой-то погоде, Пётр Петрович?
– испуганно сказал Митька, показывая на окно, за которым лил дождь стеной.

– Мне наплевать, какая погода. Я должен быть в Петербурге через две недели, - раздражённо проговорил князь.

– Так не доедем же, Ваше Сиятельство, - попробовал возражать слуга, но Пьер дал ему затрещину со словами:

– Давай, живее задом крути, собирайся.

"Измена. Выдал меня чухонец. Наговорил государю. Что меня там ждёт - ссылка, Сибирь, опала?" - лихорадочно соображал князь.
– "Да, это только так написано - "в Пруссию". Может, сразу свернуть на Иркутск?"

Через два часа князь Долгоруков уже скакал во весь опор на Север, молясь Пресвятой Богородице, чтобы уцелеть, чтобы приехать не слишком поздно и чтобы ему по возвращению не протянули рапорт об отставке. "Это всё немец. Предатель", - князь вспоминал жуткий, пробравший его до костей взгляд Кристофа фон Ливена во время их последнего разговора. "Колдун он", - думал он где-то под Воронежом, загнав седьмую по счёту лошадь. Погода была безобразной, и Долгоруков чаще всего мчался верхом или в курьерской тележке. Адъютанты его застряли где-то в Малороссии, вещи князя, охраняемые лакеем Митькой, были там же, но Пьера это почти не волновало. При нём были пистолеты и бумаги - что ещё нужно?

После Москвы он почувствовал, что у него сильно болит и кружится голова, жар приливает к лицу, но на своему состоянию князь не придал ни малейшего значения. Под самим Петербургом, когда он уселся в сани - здесь, на Севере, уже намело сугробы после длинной осени - он впал то ли в сон, то ли в бред. Женщина в белом твердила ему страшные слова на чухонском. Её дыхание чувствовалось рядом. Потом она, приобретя черты Кристофа фон Ливена, начала его душить. Он очнулся около Зимнего. Доложил о себе. Государь пригласил его в кабинет.

– Быстро ты, князь, - проговорил Александр голосом, практически ничего не выражающим.

– Рад стараться, Ваше Величество, - вид Долгорукова был потерянным, глаза блуждали, на щеках алел лихорадочный румянец, который государь списал на действие мороза.

– Чай, кофе?
– поинтересовался государь, не любивший, чтобы его подданные голодали в его присутствии. Ему стало жаль князя, которому он хотел прочитать выговор, а потом рассказать о тех бедах, которые постигли Пруссию. Сапоги у Долгорукова были обляпаны сзади грязью, мундир запылился, тонкие тёмно-русые волосы обвисли грязными сосульками.

– Воды, если можно, - слабым голосом сказал князь Петр.

Александр приказал камер-лакею принести графин с водой.

– Я тебя не спрашиваю, почему ты не сладил с Михельсоном. Всё знаю, - начал Александр.
– Я не спрашиваю, почему год назад ты кричал на старика Кутузова. И зачем нападал на князя Чарторыйского. Ты скажешь, что выражал мою волю. Как и все. Возможно, эти все и правы. Но в тех случаях, которые я назвал, ты, князь, исполнял только свою волю. Я счёл своим долгом тебя остановить, пока ты опять не наломал дров.

– Ваше Величество, Михельсон действительно медлит, - возразил Долгоруков.
– Ему этих турков раздавить...

– Я не могу позволить себе полномасштабную войну на два фронта. Если бы он пошёл атаковать, как ты его заставлял, турки ответили бы адекватно. Нас бы разгромили и мне бы пришлось отзывать войска с Западного фронта, чтобы воевать на Юге. Главный враг почти у наших границ. Я посылаю тебя в прусский Штаб. Чтобы ты воодушевил пруссаков не сдаваться на милость Бонапарту - раз уж ты так любишь подпинывать нерешительных, - продолжал государь, глядя на князя и думая: "Бог мой, да у него жар... Ещё заразит чем-нибудь".
– Но сначала ты должен отдохнуть - на тебе лица нет.

– Ваше Величество, я совершенно здоров, - проговорил князь, обрадованный тем, что он не в опале, а получил лишь лёгкий выговор. Он утолил жажду и вздохнул, пытаясь набрать в грудь воздуха. Что-то теснило там; он немного задыхался.

– Однако, Петя, скажу тебе одно - ты слишком много себе позволяешь, - голос государя стал холодным.
– Зачем ты хамишь людям? Учти, если я ещё получу на тебя хоть одну жалобу от тех, с кем ты ведешь переговоры, прикажу Ливену найти тебе назначение в провинции, где тебе ссориться будет не с кем. А на сегодня ты свободен. Отдохни и подумай над своим поведением.

В охваченной лихорадкой голове князя, который вышел из кабинета как побитая собака, что заставило его коллег, ожидавших своей очереди для аудиенции с государем, позже говорить, что император "надрал ему уши", вертелась одна-единственная мысль: его предали. Слова "свободен" и "отдыхай" значили теперь для него "пошёл вон". А предупреждения государя - свершившимся фактом. Почти наощупь, шатаясь, как пьяный, Долгоруков побрёл в занимаемую им комнату в задней части дворца.

Кристоф приехал с Захарьевской и шёл ему навстречу, свежий, благоухающий, выбритый до блеска, в сверкающих сапогах. Вид князя Петра, появившегося в Петербурге неожиданно скоро и выглядящего как восставший из мёртвых, поразил графа. "Он пьян или укурен", - подумал он, но на всякий случай поздоровался. Тот обратил к нему лицо, покрытое многодневной щетиной, красное, с пересохшими, обмётанными бурой коркой губами, и прохрипел не своим голосом:

– Изыди, сатана.

Граф, почувствовав его жаркое дыхание и разглядев его повнимательнее, понял - это не гашиш или водка. Это горячка. "Его кровь превратилась в гной", - подумал Кристоф безо всякого торжества и злорадства, даже с грустью, проводив взглядом своего бывшего друга.
– "Эх, не ждал бы меня государь с бумагами о назначении Каменского, я бы его проводил, а то ещё упадет, шею сломает. Хотя ему теперь всё равно...".

Каменский был новым главнокомандующим, которого выбрали не из-за его выдающихся военных талантов, а, скорее, потому что не из кого было особо выбирать. Сему почтенному генералу, прославившему себя победами над турками ещё тогда, когда не родились ни государь император, ни начальник его канцелярии, было семьдесят лет, и он страдал всевозможными недугами. Но главного над Беннигсеном и Буксгевденом, которые уже чуть ли не на дуэли собрались драться - так обострились их трения между собой - назначить надо было срочно. Кристоф относился к этой кандидатуре с сомнением и страшился того, что новый военачальник просто не доедет до Пруссии, помрёт по дороге.

После аудиенции Кристоф всё-таки навестил того, кого проклял. Князь, даже без слуги, не закрыв дверь в свои покои, лежал на постели в одежде, с закаченными вверх глазами, и что-то тихо говорил себе под нос.

"Эх, Пьер, мы же были друзьями, а стали врагами", - подумал Ливен.

Вместо слуги он стащил с князя мундир, сапоги, лосины, укрыл его каким-то одеялом и пошёл искать доктора.

...В бреду князю виделось, что над ним стоит ангел с мечом пылающим и глазами-безднами. Ангел его смерти. И говорил: "Прости. Это я тебя проклял. Увы, проклятье не имеет обратной силы".

...Так Кристоф в очередной раз представал Смертью.

Лейб-медик сразу сказал, осмотрев Долгорукова: "Злокачественная горячка". Потом, простучав и прослушав его грудь, сказал: "Нет, скорее, воспаление лёгких. Двухстороннее". Доложили государю. Пять дней князь лежал в жару и бреду. Его навещал почти весь Двор, а Волконский с Кристофом, подумавшим, что надо быть со своей жертвой до конца, ухаживали за ним вместо сиделок, приходя навестить Пьера всякий раз, когда это позволяли обязанности службы. Тот в бреду постоянно твердил: "Мне нужно ехать в Кёнигсберг... Готовьте сани", звал своих адъютантов, командовал, распоряжался... "Плохо дело", - как-то шепнул графу Волконский.
– "Бредит о дороге. Это к смерти, говорят". Состояние у больного и вправду было тяжёлым - одышка, боли в груди, несбиваемый жар, хоть князю выпустили чуть ли не всю кровь, клали его в ванну со льдом, прикладывали мушки с пиявками, давали самые разные микстуры. На пятый день Виллие признал, что скоро будет кризис и порекомендовал привести к Долгорукову священника - а то мало ли что? В тот же день Петр очнулся, посмотрел на присутствующих ясными, всё еще лихорадочно блестящими глазами и прошептал: