Чтение онлайн

Она почесала Тоше за ухом.

— Я знаю, — сказала она. — Я хорошо, папа. Честно. Просто… — Она остановилась, потому чтопростоза этим шло много, и она не была готова это говорить вслух — ни здесь, ни отцу, который любил её и не мог помочь с тем, что было. — Просто привыкаю.

Отец кивнул. Не спросил больше — он умел не спрашивать, это было одно из лучших его качеств.

— Он здесь? — спросил отец.

— Нет. В столице.

Пауза.

— Уехал сразу?

— На второй день.

Отец молчал секунду. Потом сказал — осторожно, без осуждения:

— Дела, наверное.

— Наверное, — согласилась Элара.

Она не сказала больше ничего. Отец не спрашивал. Они стояли у конюшни, Тоше жевал морковь из её кармана, и молчание было хорошим — из тех, что не надо заполнять.

На следующее утро она седлала Тоше сама, в рассвет, в холод, с паром от его дыхания в воздухе.

Выехала за ворота — и сразу в поля. Здесь не было её леса с его тропинками, не было озера с берёзой у берега. Были другие поля, другой лес на горизонте, другое небо.

Но Тоше был тот же.

Она дала ему волю — он взял рысью, потом сам перешёл в галоп, и она ехала так, как любила: не думая, только чувствуя скорость и ветер и его движение под собой, ритмичное, уверенное.

Лес оказался хорошим.

Другой, чем дома — сосны здесь были выше, гуще, с ковром из хвои, по которому копыта шли почти бесшумно. Пахло смолой и холодом. Она ехала медленно, смотрела, запоминала. Магия работала тихо, фоном — земля под ногами была живая, здоровая, хорошая земля.

Остановилась у ручья — небольшого, быстрого, с прозрачной водой над светлыми камнями.

Тоше пил. Она сидела в седле и смотрела на воду.

Думала про него.

Она не хотела думать — три дня держалась, заполняла голову мельницей и Корасом и дорогой в Малые Ясени. Держалась хорошо. Но у воды — у воды всегда сложнее, вода не давала держаться, что-то в ней открывала.

Думала про яблоню. Про почку, которая выросла, пока он смотрел. Про то, как он сказал — красивее, чем огонь. Это было настоящее. Она была уверена. Нельзя так говорить и притворяться.

Или можно?

Она не знала его достаточно. Вот в чём был фокус — она не знала его достаточно, а он знал её, потому что наблюдал, потому что целую неделю смотрел и слушал и выбирал слова точно, как выбирают инструмент для конкретной работы. А она думала, что разговаривает. Просто разговаривает.

Дура.

Нет. Не дура — человек, который хотел верить.

Это другое. Это не глупость. Это просто — желание, чтобы что-то было настоящим. Это понятно. Это можно простить себе.

Можно?

Тоше поднял голову от воды. Посмотрел на неё — внимательно, по-лошадиному серьёзно.

— Не знаю, — сказала она ему. — Честно — не знаю.

Он фыркнул.

— Ты прав, — согласилась она. — Это сейчас не важно. Важна дорога в Малые Ясени.

Она развернула его и поехала обратно. Отец задержался на пару дней и поехал обратно. Письмо от матери пришло через неделю. Письмо от Литы — через десять дней. Мать писала про погоду и варенье и про то, что отец по дороге простудился, но уже лучше. В конце — аккуратно, одной строчкой: надеюсь, что ты счастлива, моя дорогая.

Элара сидела над этой строчкой долго. Потом написала обратно: я устраиваюсь. Здесь хороший лес и добрые слуги. Мельницу починили.

Лита писала иначе. Лита писала как всегда — без предисловий, прямо, с завитушками на полях и тремя восклицательными знаками там, где другой хватило бы одного.

Элара. Он уехал в столицу на второй день? Я убью его. Нет, сначала прокляну, потом убью. Напиши мне всё. Я имею в виду — ВСЁ. Как там? Есть ли лошади? Ты ездишь верхом? Напиши про лес. Я скучаю. Мама скучает, но не говорит об этом прямо, поэтому я говорю за неё. Папа тоже скучает, но смотрит в другую сторону с таким видом, как будто нет. Тоше добрался нормально, обстроился? Напиши. Немедленно.

Элара засмеялась — первый раз за десять дней по-настоящему, не вежливо, не коротко.

Написала обратно длинное письмо — про лес, про реку, про Кораса и его брови, про мельницу и дорогу. Про Тоше — подробно, с тем, как он ткнул её в плечо, когда увидел, и как пьёт из ручья в лесу. Про сад, который надо приводить в порядок.

Про него — ничего.

Лита поймёт. Лита всегда понимала, где не надо спрашивать.

Прошло две недели.

За эти две недели Элара успела: починить мельницу (мастер оказался хорошим, управились за четыре дня), осмотреть все деревни в округе, договориться с кузнецом о подковах для лошадей по новой цене, начать переговоры о маслобойке с деревенским старостой, который смотрел на неё с изумлением и постепенно переходящим в уважение, и найти в подвале восточного крыла запас старых черепиц, которых хватало на половину крыши.

Каждый день она ездила верхом — утром, в рассвет. Каждый вечер сидела у окна с блокнотом. Каждую ночь засыпала лучше, чем предыдущую.

Это была хорошая жизнь. Практичная, насыщенная, с ощущением движения вперёд.

И всё равно — по вечерам, когда блокнот был закрыт и свеча горела и за окном темнел сад — всё равно оставалось то, что она не записывала.

Он.

Она думала о нём без злости — злость прошла первой, как всегда проходит острое. Осталось что-то более тихое и поэтому более неудобное. Что-то похожее на вопрос, который она не знала, как сформулировать.

Что было настоящим?

Разговор в библиотеке — был? Яблоня — была? То, как он слушал её про мельницу, как сказалэто логичнобез улыбки превосходства — это было настоящим или инструментом?

И — под этим, глубже — ночь на постоялом дворе. Его взгляд, когда он увидел её с распущенными волосами. Тепло его магии в воздухе. Его пальцы на ней. То, что она чувствовала — против воли, против здравого смысла, против всего, что знала про капкан и яблоню.

Это тоже было настоящим. Желание — настоящее. Его и её.

И то, что он не взял — отступил, сказаля знаю— что это было?

Она не знала. Может быть, узнает когда-нибудь. Может быть — нет.

Она закрывала блокнот, гасила свечу и ложилась спать. Завтра — сад. Надо было начать с яблонями до первых морозов. Это она умела.

Остальное — посмотрим.

Октябрь пришёл всерьёз.

Утра стали такими холодными, что пар от дыхания Тоше висел в воздухе белыми облаками, и Элара куталась в старый шерстяной плащ, который нашла в кладовой и немедленно присвоила — тёмно-зелёный, немного великоватый, пахнущий чем-то смолистым и давним. Корас смотрел на плащ с выражением человека, который хочет что-то сказать, но выбирает молчание. Она оценила этот выбор.