Чтение онлайн

Преступник так и сделал. Досчитал до тридцати, открыл глаза, смотрит ими,

а Гуляева и нет. Утек, зараза. И в карманах как было, так и осталось. Шаром

покати.

А бюрократ Гуляев идет домой и радуется: «Пока люди в сказки верят, нам

жить еще можно».

НЕВЕЗУЧИЙ

...Трохимов, высаживая на своем огородике (0,08 га) раннюю (полшестого

утра) картошку, обнаружил в земле (гумусе) кованый сундучок с затейливыми

финтифлюшками. Перекрестясь, он сковырнул ржавую крышку, и огородик закачался

у него под кирзовыми сапогами. «И внукам хватит — (Паше и Мите)», — понял

Трохимов, быстренько заховал сундучок в погребе и никому ни гугу.

Три дня (с 26-го по 29) он предавался пьянству и алкоголизму, пел

песню «Катюша» (композитора Блантера на слова Исаковского) и давился слезами

от счастья. На четвертый день (30-го) Трохимов расслюнил глаза, опохмелился

(0,3 литра) и, завернув в носовой платок четыре камушка, отбыл на автобусе

(34-43 УТА) в областной центр. В городе (пересечение Коммунистической и Мира)

к нему подошли двое неизвестных (ранее судимые Скворцов А.И. и Штепа М.Ж.) и

спросили закурить.

Утром следующего дня Трохимов (труп) всплыл с ножичком в груди в

низовьях реки Светлая (у перекачки). Ни камешков, ни папирос при нем не

было...

– Слышь, мать, — вздрагивая от страшных видений, сообщил

Трохимов. — Не будем мы, однако, в этом году картошку сажать. Ну ее к черту.

Жена поджала губы и, чтобы сделать Трохимову больно, сказала:

– Все лежишь, как барсук. Иди хоть ведро мусорное вынеси. А то

второй день полное.

– Сейчас вынесу,— сделалось больно Трохимову.
– Покурю только, — и

он, скрипя диванными пружинами, перевернулся на свежий бок.

Продув папиросу, Трохимов пустил два колечка дыма - и радужные, как

бензин на воде, мечтания облаками поплыли в его голове.

…Трохимов, разогнав помойных котов, начал трясти мусорное ведро над

контейнером (инвентарный номер 104) и вдруг заметил странный мешок. Он

щелкнул зажигалкой (Ронхил) и пронзительная радость зажгись у него под

сердцем. Буковки на дерюге складывались в слова (существительные) «Госбанк

СССР». Откидав селедочные головки, Трохимов сунул в мешок трепетную руку, и

его прошибло слезой. Мешок был пуст...

…Расстроившись, Трохимов ввинтил в пепельницу окурок и, привычно

повздыхав в потолок о своей несложившейся судьбе, скоро заснул беспокойным,

вздрагивающим сном.

АНАНАС.

Где-то есть жаркие страны, где всегда солнце и вода синяя, а под ногами валяются бананы,

кокосы, лимионы и прочий дефицит. Так горний воздух и загорелые девушки с прозрачным

дыханием и пахнущими амброй плечами. А кудрявые аполлоны ходят в ослепительных штанах,

закатанных на икры, потому что рядом прибой с сопутствующими брызгами, играют веселыми от

вина глазами и гортанно окликают отдыхающих женщин загадочным и волнующим словом

«аmоrе».

И когда тоска по неизведанному пропитывает все уголки моей закупоренной души и во сне я

шепчу: «Анабасис да Кунья, анабасис», мне становится совсем невмоготу, и кристаллизуется

решение. И вот я порчу отношения с родственниками, занимая у них деньги, стабильно хожу на

курсы чертовски легко запоминающегося и дьявольски быстро забывающегося певучего языка,

собираю характеристики, заполняю дотошные анкеты на 100 вопросов и молю бога, чтобы там не

узнали о моем легендарном дедушке, которого под горячую руку еще в далеком тридцать

третьем... Полгода мытарств и маленькой лжи, и вот нечаянная радость, меня включили. И я

покупаю красный учительский карандаш и начинаю зачеркивать в календарике дни до отъезда.

И вот я лежу в розовых плавках на золотом песочке, исходя потом от бьющего прямой наводкой

чужого солнца, и провожаю взглядом особо удивительных креолочек, мулаток и прочих граций. В

голове бессовестные мысли и радостная сумятица от прибоя и разноголосицы чаек. Море, как и

обещали открытки, восхитительное и синее, а уверенный мистраль напрягает белые паруса, и они

исчезают за затушеванной зноем линией горизонта. Я гарцую по пляжу, пью пахнущее прошлым

веком вино, фотографируюсь на фоне исторических развалин и завожу интернациональную

дружбу на основе полного интима с одним зайчиком из местной олигархии. А у зайчика такой

разрез глаз и такой разрез юбки, что просто ух, и она божится, что я у нее первая любовь на этой

неделе.

Так проносится половина срока, за ней тянется вторая. И я вдруг с растерянностью начинаю

замечать, что волшебный сон проходит. Вокруг дискриминация вперемешку с сегрегацией и

прочие антагонизмы. Для зайчика первая любовь оказывается не я, а деньги, которых мне

обменяли всего на тридцать два рубля. Мужчины же все поголовно картежники, жулики и

анашисты. На исторических развалинах меня укусила какая-то бяка из кровососущих, и щека

сделалась вдвое проnbd прежней. Бананы стрянут в горле, и именно из-за них мой желудок

забастовал и половина валюты ушла на посещение туалетов. И тогда я говорю зайчику «аmore

flles»,что в переводе на наш значит «хорошего понемножку», сажусь на диету и делю

оставшиеся три доллара на оставшиеся пять дней. И я начинаю думать о том, что где-то

есть дальние страны, где пахнет печным дымом и березовыми вениками, где щеки дербанит

молодой морозец, но всегда можно погреться в очередях. Там женщины не требуют за свою

любовь денег, а просят только, чтобы ты не пил. И я покупаю на последнее красный карандаш,

чтобы зачеркивать им бесконечные дни до отъезда. И, о счастье, я, наконец возвращаюсь в

исходную точку «А».

Постепенно мои отношения с родственниками по мере возвращения денег приходят в норму,

и я вес реже и реже вспоминаю зайчика, и жизнь моя входит в свою колею.

И проходит год, и проходит другой. И я замечаю, что жизнь снова начинает тяготить меня и