Чтение онлайн

что, ни про что били по голове. Ну, ты мне за это ответишь, — сурово пообещал он и двумя

руками, поднатужившись, выдернул, как репку, женщину из очереди.

Женщина заранее высоко и длинно закричала:

– Ой, родненькие, ой, убивают! Помогите! Мужчины, что же вы наблюдаете?

Спасать ее кинулись двое отчаянных из конца очереди, которым терять было нечего — гречки

бы им все равно не хватило. Они думали, что если вступятся за женщину-труженицу, а тем

более за женщину-мать, то она, благодарная, возьмет гречки и на их долю, а может, чем черт не

шутит, и поставит впереди себя. Они технично и культурно оттерли гражданина в шляпе от

кричавшей, но вбить клином обратно в очередь ее не смогли. Там спрессовалось намертво.

– Зря помогали, — с горечью понял более опытный, вытирая пот, — не всунем мы ее. Толстая

очень.

– Ну-ка, тетка, подожми живот! Еще раз попробуем, - не успокаивался и суетился второй, в

котором еще жила надежда, и закричал: — Раз, два, взяли.

Они отвели женщину-труженицу, женщину-мать метра на два и попробовали с разгона.

Раздался живой неприятный хруст, лицо женщины исказилось и сделалось цвета муки по

двадцать шесть копеек.

— Ой, родненькие, ой плечо! — заголосила она вторично и села на асфальт.

— Захрустели косточки, захрустели, - с удовольствием сказал еще не ушедший гражданин в

шляпе.

— Эх, черт, видно, ключицу сломали, — расстроился опытный, — теперь ее точно не всунем.

В это время гречка кончилась. Продавец, кавказский человек с холимыми усиками, стал

считать порожние мешки, — много ли украли архаровцы-покупатели. В очереди начался период

распада, длившийся около минуты.

– Ой, родненькие, ой, помогите, ой, в глазах темно, — обращалась женщина, но тех двоих уже

и след простыл. И вообще никого не осталось.

Женщина, охая и плача, осторожно пошла по улице, держась за плечо. У общежития

«Энергетик» в нее кто-то плюнул с пятого этажа.

ТЯЖЕЛЫЙ ХЛЕБ

«Тусклый зимний день холодно и беззвучно дотлевал под беспощадно серым и равнодушным,

будто казенная простыня, небом» — неразборчиво-талантливым почерком написал член СП

Крякин и, отдуваясь, как паровоз на взгорке, расстегнул липкую рубашку. Гримасничая, он

сладострастно почесал металлической линейкой — рука не доставала — меж затерявшихся под

слоем жира лопаток и, закрываясь бледной интеллигентской ладошкой от всюду проникающего

июльского солнца, продолжил: «Хилое, по-зимнему немочное солнце так и не смогло проморгаться

сквозь ровную, хрупко освещенную изнутри сумятицу облаков».

«Эх, хоть бы тучка, какая залетная» — вздохнув, отложил ручку Крякин и вытер китайским

полотенцем грудь и подмышками. Потом, измученный, он отворил окно и высунулся на белый от

жары двор для сбора наблюдений.

У раздерганного и завалившегося плетня в горячей и едкой, как карбид, пыли принимали

оздоровительные ванны, разомлевшие от покоя куры. Гусак Васька, прототип кулака Митрича из

повести Крякина «Власть переменилась», полоскал долгое горло из изумрудной лужи у колодца.

Напротив, на раскаленном шифере крыши сидел в трусах и майке его сосед — Агафонов-старший

и, то налегая всем длинным туловищем на двухрядку, то с вывертом растягивая клеенные-

переклеенные меха, пьяно орал:

Наливай, милаха, щей,

Я привел товарищей.

Внизу суетилась и подпрыгивала, пытаясь достать его деревянными граблями, жена

Агафонова. Это ей не удавалось, и мат потому стоял лютый.

«Видать, всю ночь Петруха гнал — теперь на неделю загудит. Вот Нелька и бесится», —

творчески осмыслил увиденное Крякин и вдруг озаботился:

— Мать, ты чего же это, а? Я ночей не досыпаю, в Литфонде всем надоел до смерти, а ты?!

Совсем не смотришь. Опять скворцы вишню облепили. А на базаре, знаешь, какие законы? — с

обидой воззвал он к приметливо торчащему из грядки рельефному заду жены.

Когда стая скворцов, как горсть семечек, подброшенная вверх, растворилась в горячем небе,

и опасность для вишни миновала, Крякин прихлопнул створки, чтобы не слышать хая соседей, и

снова приник к столу. «Тишина. Темные птицы потерянно кружили в стылом и кажущемся вязким,

мутном мареве, изредка тяжело и устало вымахивая сильными крыльями, часто садились,

оскальзываясь, на гладкий шифер пологих крыш, перебирали по волнистой поверхности тонкими в

крупных морщинах лапками и булькающе стонали. Наверное, делились своими зимними горестями

и заботами. Птицам тяжелее, чем людям, без солнца». Расчувствовавшийся Крякин подобрал

рукавом накопившуюся в подглазье слезу и решнтельно дописал: «Конец четвертой главы».

Похлебав окрошки с кооперативной колбасой — гонорары позволяли — он вышел на

крылечко, обжигая босые конечности и шепча нехорошее, прошел по бетонной дорожке и сел в

тенек на лавочку для дум. Агафонова уже на вожжах спустили с крыши и бережно занесли в дом,

скворцы больше не появлялись, гусак Васька пробовал горло где-то далеко на задах, и никаких

проявлений жизни не наблюдалось. Лишь только зациклившийся от жары петух, преодолевая

пресыщенность и скепсис, понуро гонялся за демонически черной хохлаткой, прототипом

развратной торгующей капустой и телом цыганки Груши из романтической новеллы «Не одна я в

поле кувыркалась». «Догнал-таки», порадовался за свое хозяйство Крякин, и его голову опять

стали мучить яркие образы, могучие мысли и художественные категории — рождался

судьбинный зачин пятой главы, хребтинной для всей повести: «Павло догнал Настену у

проходной и жарко обнял за хрупкие, вынесшие на себе всю тяжесть аварии, плечи. Настена

ойкнула.

– Ты? Живой? — и ласковая и трепещущая, засмеялась, заплакала, затеребила. А потом

доверчиво прижалась к его овчинному полушубку и торжественно и нежно поцеловала в окаянные,

пропахшие табаком и буряковым самогоном запекшиеся губы...»