Чтение онлайн

В это время в дверь просунулось горячее лицо сварщика Битюга,

производителя работ по наряду два-дробь пять:

– Митрич, у нас прокладки на три остались? — спросил он запаренно,

сдувая с губы пот, и заметил журнал: — «Огонек»? Какой номер? Про Берию?

Недопекин с Пашкой, сплоченные одной тайной, погано захихикали:

— «Огонек»... Тундра! Тут похлеще будет, — и показали ему одну картинку.

Битюг, у которого жена была в командировке, отнесся к увиденному очень

серьезно и бережно перелистал журнал от корки до корки. На поверхности

памяти всплыли мягкая теплота жены Кати и противные кошачьи усы руководителя

группы командированных Енукидзе.

— Все они такие... — наконец, весомо и всеобъемлюще сказал Битюг, и глаза

его загорелись подозрением.

К обеду весть об удивительном пашкином журнальчике облетела весь цех и

два отделения субподрядчиков. В конторку потянулись любопытные и просто так,

желающие приобщиться к разврату. Женщин пропускали без очереди, хотя задние

роптали. Ветерана производства Драйзера тоже пропустили без очереди, но он

остался разочарован. Драйзер думал, что привезли колбасу по 90 копеек.

Недопекин, гордый и никого не узнающий, стоял в дверях за швейцара и

проверял стерильность рук, чтоб не замаслили глянец. На лице Пашки,

чувствующего себя именинником, не меркла глумливая улыбка. Он с опытным видом

давал едкие пояснения мужчинам и нескромные рекомендации молоденьким

женщинам, топя их жалкие островки стыдливости в суровой правде интимной

жизни.

Запущенный холостяк Одиноков на первой же странице впал в коматозное

состояние, и, заводя горестные глаза, старался запомнить незнакомые позиции.

Воображение его бурлило.

Цоканье языком и причмокивание раздавались чаще, чем на ипподроме. То и

дело вспыхивали споры и дискуссии.

— Наверно, разведенные.

— Да это же Нинка из второго рабочего. Ну, точно, она. А я, дурак, чуть

не женился на ней!

— Идиот! Какая тебе Нинка? Журнал-то иностранный, туда твою Нинку без

намордника вжисть не пустят.

— Ну, не скажи. На морду она как раз ничего.

— Эх, живут же люди!

— Да, такого и во сне не увидишь!

Цех разлагался на глазах, работа валилась из рук и брак шел косяком.

Мужчины бросали на женщин пугающие взгляды и стайками курили. Нормировщику

Быкодорову был голос, принадлежащий вдове-соседке: «Семен, милый, сегодня к

одиннадцати жду». И только мать-одиночку Агурееву стошнило, но это объяснили

несвежестью биточков, бывших на обед.

Вскоре цех окончательно встал. Лишь запущенный холостяк Одиноков,

«силой своей играючи», все бил и бил кувалдой по заколодившему валу, да

возились у станка трое практикантов-петеушников, которых принципиальный

Недопекин не допустил к журналу из педагогических соображений.

Ясное дело, Недопекина потянули к начальству. Было разбирательство, и

мастер с легким сердцем сдал Пашку со всеми потрохами.

И было распоряжение, и была кара — Еремина судили непримиримым

товарищеским судом. В качестве вещественного доказательства фигурировал

конфискованный журнал, и народу, особенно в первых рядах, набилось — не

протолкнуться. Кое-где поблескивали окуляры биноклей. Выступающие, все как

один, заклеймили Пашку несмываемым позором. Больше других горячился и

брызгал слюной Одиноков, которому уборщица Бирюкова буквально перед собранием

сообщила, что у них будет ребенок.

1987 г.

НА ЗАКАТЕ

Дуплистов с сердечным другом Пашкой сидели на разноцветной лавочке и,

ласково щурясь на заворачивающий к закату день, попивали из банки-

трехлитровки целебное после вчерашнего пиво.

– Закат, — светло промолвил Пашка, не в силах цержать волнение, отпил.

– А завтра восход будет, — как эстафету принимая банку, заметил

практичный Дуплистов.

– А послезавтра аванс, — вспомнил Пашка, и оба стеснительно

заулыбались.

Каждый помолчал о своем.

– Надо бы Петухову долг вернуть, — угнетенно сказал Пашка.

— Верни, — одобрил Дуплистов.

– То есть как верни? — мелко заморгал Пашка. — Вместе же

занимали...

— Не помню, — беспечно сказал Дуплистов, отгоняя ладошкой мух от леща,

— сильно пьяный был.

— Но-но, — угадывая нехорошее, предостерег Пашка.

— Слово пацана, — поклялся Дуплистов, — как отрезало.

— И как к Любке за пузырем ходили, не помнишь? — с неприятной

въедливостью спросил Пашка.

— Так мы к ней, считай, что через раз ходим, — хмыкнул Дуплистов и

бегло высморкался.

Пашка нервно отхлебнул из банки и снова подступился к Дуплистову:

— Ну как же, ты еще с лестницы упал.

— Так это я на день рыбака упал, потом хромал неделю. До сих пор шишка

не рассосалась, — ответил Дуплистов и услужливо спросил: — Показать?

— Не надо мне ничего показывать, — сдернул с головы кепку Пашка. — Ты

что, не помнишь? Еще с Селезнем пузырь на троих в подвале раздавили, луковица

еще с собой была...

— Это с каким Селезнем? — удивился Дуплистов.

— Ну, кент мой с автоуправления, — взъерошил простоволосую голову

Пашка.

— Это маленький такой, что ли, лысый, в пиджачке? — заколебался

Дуплистов.

— Ну, — радостно закричал Пашка, надевая кепку. — Селезень и есть.

— Нет, не помню, — подумав, сказал Дуплистов.

— Ну, елки же палки, — совсем разнервничался Пашка, — опять двадцать

пять!

Воткнув в мокрые губы папиросу, он со второй попытки закурил.