Чтение онлайн

– Да.

– Для первого раза я, наверное, позволяю себе слишком много?

– Нет.

– Ты простил меня?

– Нельзя больше об этом говорить. Мы ведь условились.

Она взяла меня за руку, и мы пошли по темным улицам куда-то очень далеко, где было пусто и тихо. Накрапывал дождь. Потом дождь кончился. Мы сидели в каком-то скверике, на влажной и сломанной скамейке. Я рассказал Ире о собрании. Она молчала. Она сидела согнувшись, поставив локти на колени и положив подбородок в раскрытые ладони. Мы были очень близко друг от друга и только вдвоем в мутном и мокром воздухе, безмолвном и неподвижном, пахнущем травой и сиренью. Деревья, кусты и дома, окружавшие нас, были серыми пятнами. Но ветви и листья над головой были ясно видны. Они были черные, и оттуда иногда падали тяжелые холодные капли. Я сидел и смотрел прямо перед собой на газон, на котором белели какие-то крошечные цветы. Ира молчала. Где-то очень далеко проехал трамвай. Я повернулся и увидел, что лицо у Иры закрыто ладонями. Я наклонился ближе и понял, что она плачет. Это было неожиданно, я никогда раньше не думал, что она может плакать. Я не знал, что делать и что сказать. Я встал и присел возле нее на корточки, взял ее за руки. Руки у нее были мокрые.

– Что случилось, Ира? — спросил я.

– Ничего, — сказала она. — Я не могу тебе этого объяснить. Не обращай на меня внимания. Дай я уйду.

Она встала. Я оторвал ее руки от лица. У нее все лицо было в слезах, и она улыбалась.

– Ну, я буду смеяться, если хочешь, — проговорила она. — Это пройдет. Не смотри на меня. Дай мне платок.

Она вытирала лицо, и смеялась, и всхлипывала. Потом взглянула на меня, улыбаясь.

– Уже рассветает, — сказала она. — Сколько сейчас времени?

Я посмотрел на часы. Она поправила волосы, и мы пошли по влажной и хрустящей дорожке к черным железным воротам, которые были открыты настежь и блестели, как новые. Там, впереди, была улица, пустая вся, в сером сумраке и незнакомая.

Мы пошли по этой улице. В парадных спали дворники, и их не будил даже стук наших каблуков.

– Не иди так быстро... Нет, пойдем быстрей. Тебе нужно хоть немного поспать, — сказала она.

– У меня сейчас отпуск.

Мы миновали какую-то площадь, покружились в переулках и оказались возле Кировского театра. Мне совсем не хотелось спать. У ворот стояла машина, груженная большими железными баками с мусором. Она перегораживала дорогу. Мы свернули на мостовую. Двое мужчин вынесли из двора бак.

– Ты знаешь, Саша, я сейчас подумала: а что, если тебе уйти с этого завода?

– Ты думаешь?

– А ты?

– Я не знаю.

– Ты подумай сам.

На улице Дзержинского чинили троллейбусный провод. Рабочий стоял высоко на площадке, поднятой над машиной. Один конец провода спускался на землю. Рабочий торопился. Он что-то кричал шоферу, а шофер медленно подавал машину вперед.

По улице Герцена проехал автобус. Он был большой, неуклюжий и шумный. Какой-то удивительно шумный в это раннее время. Как будто кем-то разбуженный и рассерженный, поднявшийся раньше, чем нужно.

Когда мы подошли к дому Иры, стало совсем светло. Я очень давно не был на этой улице. Я посмотрел вверх и увидел, что в окнах ее квартиры горит свет. Свет горел во всех трех окнах.

– Это Оля. Она всегда забывает, — сказала Ира. — Мне грустно, что ты сейчас уйдешь.

Она повернулась и положила руки мне на плечи. Я смотрел вверх и почему-то очень ясно увидел тетку, которая спит одна в пустой квартире с непогашенными лампочками.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

Я наклонился и поцеловал ее. Мы условились, что встретимся вечером. Она проводила меня до угла. Я прошел целый квартал, повернулся и увидел, что она все еще стоит. Она показывала рукой вверх. Я посмотрел. Края облаков были розовые. Вставало солнце.

У меня не было сна ни в одном глазу. Мысли набегали и сменялись одна другой. Ира, может быть, и права. Если уйти, все станет проще. Мне надо уйти. Я шел быстро. Я чувствовал себя сильным, неутомимым и злым.

Через Дворцовый мост еще не пускали. Мне пришлось ждать минут двадцать, пока его сведут. Я стоял, облокотясь на парапет, и смотрел в воду. Она пенилась у быков и неслась стремительно и бесконечно.

Я хотел уснуть, но не смог. Сходил в душ и часа три просидел за геометрией. Потом почувствовал, что голова больше не работает. Завинтил ручку, встал, подошел к окну и посмотрел на улицу. Часы, которые висели на углу, показывали двадцать минут десятого. Женщина везла тележку с мороженым, и, как всегда, по асфальту бродили голуби. Я был в комнате один. Алексей Иванович работал, а Лешка вместе с сестрой уехал на вокзал за билетами. Лешка уходил в отпуск. Я подумал, что это даже хорошо. Когда он вернется, меня уже здесь не будет. Он войдет и увидит, что меня нет. Им поселят кого-нибудь другого. И он даже не будет знать, где я. Интересно, кого им поселят? Я открыл окно, лег на подоконник и посмотрел вниз. Два года назад я вышел из-за того угла, тащил в общежитие свой чемодан. Под ногами у меня были камни, и вся улица была грязная и горбатая. Тогда не было деревьев, не было газонов. Грузовики, проезжая, громыхали и подпрыгивали. И всегда над улицей висела пыль. На подоконнике у нас тоже была пыль, а если форточку днем забывали закрыть, то пыль лежала даже на столе и на подушках. На середине улицы был желоб для стока воды, там росло несколько травинок. Помню, однажды я стоял и долго смотрел на них. Они были не зелеными, а серыми, такими же, как вся улица, и с трудом пробивались из-под камней. Камни были серые, дома были серые, и вся улица была серая и неуютная.

Напротив общежития тогда был пустырь. Мне говорили, что во время войны на этот пустырь свозили неразорвавшиеся немецкие снаряды. Когда я приехал, на пустыре были камни, битый кирпич, и туда со всей улицы водили собак. Потом на пустыре начали строить дом. Он рос очень быстро. Мне нравилось каждое утро вставать и смотреть, как поднимаются стены, появляются окна и этажи. Я запомнил одну девушку. Она носила синий комбинезон и красную косынку. Я любил лежать и смотреть на нее. Когда я работал во вторую смену, я видел, как в обеденный перерыв к девушке приходила ее мать. Она приходила с узелком, в котором была еда. Становилась возле забора, поднимала голову и кричала:

– Катя! Катерина!

Я иногда помогал ей и страшным голосом кричал из окна:

– Катерина!

Девушка выходила, смотрела на меня, смеялась и грозила кулаком. Потом вместе с матерью она уходила куда-то за сараи, за кирпичи, и я не видел их.

Теперь дом построен, и Катины окна как раз напротив, только выше этажом. Я иногда встречаю ее на улице, здороваюсь, и она всегда смеется.

Я слышал, как стукнула дверь. Повернулся и увидел, что это комендант.

– Кочин, где Макаров? — спросил комендант, оглядывая комнату.

– А где он? — спросил я.

Мне не хотелось разговаривать.

– А кто здесь живет? Ты или я?

Комендант сжал губы, поднял голову и поправил гимнастерку. Я знал, что через секунду он стукнет кулаком по столу. Я слез с подоконника.

– Насчет шахмат? — спросил я.

– Пускай знает, пока шахмат не будет, никуда не поедет. И не подпишу, и не выпущу, — сказал он и стукнул наконец кулаком по учебнику геометрии.

Одна партия шахмат у нас пропала еще полгода назад. Кто-то взял поиграть, и потом мы не нашли их.

– Перепишите на меня, — сказал я, складывая учебники.

Было уже десять. Мне нужно было идти на консультацию. Комендант достал бумажку, и я расписался.

– Алексей Иванович просил для вас книжный шкаф. Можешь прийти вечером, — сказал он на прощание.

Я подумал, что комендант в общем неплохой человек. Только шкаф лично мне теперь уже не нужен.

Я стоял на автобусной остановке, смотрел по сторонам и ни о чем не думал. Был удивительно жаркий день. Над Петропавловской крепостью проплывали редкие облака, мягкие, белые и освещенные изнутри. А вокруг все шло своим чередом: по парку бегали дети, у парка проезжали Трамваи, машина поливала улицу, на углу прохаживался милиционер, у входа в зоосад была толпа, в зоосаде играла музыка, и возле тележки с газированной водой стояла длинная очередь. Подойдет автобус, и я уеду. В жизни нет ничего сложного и запутанного. Все очень просто. Ничего не может случиться необыкновенного и страшного.

Автобус подошел...

На этот раз школа не была пустая. По коридору ходили парни и девушки. Я приоткрыл дверь класса и заглянул. У окна стояла Людмила Васильевна. Все парты были заняты. Людмила Васильевна что-то говорила. Потом увидела меня и сказала:

– Войдите. Можете взять этот стул.

Мне показалось, что она смутилась. Она была в том же самом сером платье.

– Повторите, пожалуйста, вопрос, — сказала она кому-то.

Я сел. Мне нравилось, как она ходит по классу, и нравилось, что цифры, которые она писала, были ровные и строгие. Она не взглянула на меня ни разу, но неожиданно вызвала к доске.