Чтение онлайн

– Неужели ты поедешь в Трускавец? — спрашивает Ира и смеется. — Ведь сейчас зима.

Я вижу заплаканное лицо мамы, но меня не пускают в вагон. Проводница поворачивается, и я вижу - это тетка Иры. Кто-то отталкивает меня. Хватают за руки и за плечи. Поезд трогается. Лицо мамы за стеклом. Паровоз едет прямо на меня. Люди стоят на платформе и смотрят. Я хочу крикнуть, но уже поздно. Я хочу проснуться. Я сажусь и снова вижу нашу комнату. Рядом Алексей Иванович.

Алексей Иванович сказал, чтобы я разделся.

Я встал очень рано. На улице еще было пусто. Положил книги на подоконник и часа полтора читал. Стул скрипел. Я взял другой, чтобы не разбудить Алексея Ивановича. Я видел его лицо, большое, темное, со складкой на переносице и под щекой, короткие, точно обрубленные пальцы, все в черных точках от металла и масла. Потом я видел, как он брился. И, как всегда, резался и натирал подбородок белым бруском квасцов. Мы позавтракали вместе. В бутылке еще осталось молоко. Алексей Иванович встал, надел свою кепку и сказал:

– Ну, пошел.

Я слышал, как он быстро шел по коридору. Потом хлопнула в коридоре дверь.

Я убрал со стола и снова сел к подоконнику. В девять часов я закрыл книгу и спустился вниз. Я решил сходить на «Полиграфмаш» и разузнать, нельзя ли устроиться туда. До «Полиграфмаша» было недалеко.

Ночью, наверное, прошел дождь. Трава на газонах была ярко-зеленая. И было не так душно, как вчера.

До «Полиграфмаша» я мог доехать на автобусе или на троллейбусе. Я пошел пешком. И снова по парку. Это была не прямая дорога. Получался небольшой крюк. Мне так и хотелось. Мне хотелось идти дольше, очень долго, медленно и спокойно. Я опять стоял на углу и читал газету и афишу кино. Потом разглядывал фотографии на витрине у «Великана». У Театра Ленинского комсомола парни катались на велосипедах. Делали крутые виражи, не держась за руль, сидя боком, свесив ноги на одну сторону и даже сидя спиной. В канаве за театром мальчишки ловили колюшку. Я тоже спустился вниз, стоял и смотрел. Я не хотел думать о времени и о том, что мне нужно идти. Вода блестела, она была мутная и темная. Когда кто-нибудь вытаскивал рыбку, поднимался шум и смех. Здесь было хорошо. Мальчик протянул мне палку, леску и попросил:

– Дяденька, завяжите.

Я сел на корточки и стал завязывать. Мальчик сказал:

– Это Колька оторвал. У меня было шесть рыбок, а он забрал себе.

– А где этот Колька?

– Вот этот.

Мы отобрали у Кольки банку, рыбок и кулечек из газеты, в котором были черви. Колька был разбойник, и он не заплакал. С ним я подружился тоже. Он дал мне удочку, я стоял и ловил. И у меня здорово клевало. Здесь было тихо и спокойно. Раздавался смех, светило солнце. И совсем не верилось, что за спиной каменный город. Но все же я должен был идти. Зачем-то я вырос и теперь все время что-нибудь был должен.

На «Полиграфмаше» все было быстро, просто и по-деловому. Мне сказали:

– В инструментальный цех. Хоть сегодня.

– Я хотел бы посмотреть.

– Нашел театр. У нас не смотрят, а работают. Оформляйся и работай.

– Я могу поговорить с начальником цеха или запрещается?

– Выпишите молодому человеку пропуск в одиннадцатый цех.

– Паспорт, — сказала женщина.

Мне сунули бумажку. Вахтерша посмотрела паспорт, и я вышел во двор. Я шел и смотрел вокруг. Корпуса были большие и такие же высокие, как наши. Я поднялся наверх. Потом стоял на площадке, облокотясь на перила. За дверью был шум, стук, голоса, и я слышал, как дробно стучит фреза. Дробно и тяжело. Я открыл дверь. Меня ударило гулом и теплым воздухом. Станки стояли рядами. Несколько токарных были совсем новые. Парень, нагнувшись, замерял деталь. Другой повернулся и посмотрел на меня. Женщина везла тележку. Я отошел к стене. Рядом, на тумбочке, лежал резец, он был сломан, и столбиком стояли блестящие, свежие кольца. Парень не глядя положил еще одно. Кто-то работал с эбонитом. Пахло эбонитом. Мужчина нес шестеренку. Он был рыжий и похож на нашего механика. На стене было написано: «Ленинградцы, дадим семь за пять по производительности труда!» В черной спецовке, наверное, был мастер. Парень положил на тумбочку еще одно кольцо. Я стоял и смотрел. Я тоже мог вот так же подавать ручку и еще быстрее отводить ее, глядя на болванку и на резец. Вот так же, напротив окна, — мой станок. Рядом - Лешкин. А вместо того парня - Васька Блохин. И в углу - Женька Семенов. И все ребята свои. И сейчас они тоже работают. Вечером на доске напишут проценты. Напротив моей фамилии поставят черту. Потом мою фамилию сотрут.

Я увидел, что мастер идет ко мне. Он обошел станок и посмотрел на меня.

– Что скажешь? — спросил он, поднимая голосу.

– Мне к начальнику цеха.

– Я начальник цеха.

– Пропуск подписать. — Я протянул ему пропуск.

– Не слышу! — сказал он.

Хлопнула дверь, и женщина снова выкатила железную тележку. Он взял меня за локоть и отвел в сторону. Из кармана у него торчал карандаш.

– По какому вопросу? — громко спросил он. — В чем дело?

– Нет уже никакого дела. Подпишите пропуск. Нет никакого дела.

Он пожал плечами и вынул карандаш. Я сбежал вниз, прошел по двору и отдал пропуск вахтерше. Вахтерша была в черной шинели и подпоясана ремнем. Она повертела пропуск перед глазами.

– Как фамилия? Кочкин?

– Кочин, — сказал я, нагнулся и показал пальцем.

Я был на площади Льва Толстого, когда стал накрапывать дождь. Туча только надвигалась. Она шла со стороны залива. Потом дождь полил сильными отвесными струями. И сразу же асфальт стал черным, вода побежала из труб и запенилась, кружась над люками. Многие кинулись в парадные и под балконы. Улица разбежалась. Я не побежал. Я шел, и мне нравился этот дождь. Я чувствовал, как намокают волосы, как рубашка и брюки становятся тяжелыми. Я шел прямо по лужам. В парадных смеялись и показывали на меня пальцами. Дождь был теплый. Брюки хлопали по ногам. Стекла в автобусах были мутные. Автобусы проходили вымытые и как будто новые. У самого тротуара бежал желтый ручей. В воде плыли окурки. Из ворот выскочила женщина и поставила под дождь цветы. Дождь лил все так же сильно и прямо. Улица совсем опустела. Я прошел уже много, и мне не было холодно. Мне было легко и свободно. И не хотелось ни о чем думать. Просто я не мог уйти, что бы ни было. Может, они поступили со мной жестоко, но я и сам виноват. Я остаюсь. Они поступили со мной жестоко. Проголосовали и выкинули. Но я не уйду. Я попрошу Алексея Ивановича, чтобы он взял меня к себе, на слесарный участок. Можно и переучиться: две специальности - тоже неплохо. Я вытер лицо рукавом и пошел быстрей. До общежития оставалось меньше квартала.

Я постоял внизу, ожидая, пока с меня хоть немного стечет. Прошли мимо девушки из девятого цеха. Одна спросила:

– Кочин, тебе зонтик не нужен?

Они засмеялись. Шли по лестнице и смеялись.

Форточка в нашей комнате была открыта, и мою тетрадь с записями залило. На двух страницах были большие желто-фиолетовые брызги. Я повесил тетрадь на стул.

Пока я выкручивал брюки, стоя в одних носках на развернутой газете и стараясь, чтобы не текло мимо тарелки, дождь кончился, и комнату осветило солнце. Я завернулся в одеяло, читал и прислушивался к шагам в коридоре. Я ждал Алексея Ивановича. Мне хотелось поговорить с ним сегодня же, чтобы решить все сразу. Если перейти на слесарный, то я уйду от ребят, но все же останусь в цехе. Этот вариант самый хороший. После всего, что случилось, мне тоже не очень приятно работать рядом с ними. Пускай они посмотрят на меня издали. Я им буду улыбаться. Юрке Кондратьеву очень нежно. Утром и вечером. Если только Алексей Иванович возьмет меня. Тогда я ни от кого не буду зависеть. Но если Алексей Иванович не возьмет? Надо поговорить с Алексеем Ивановичем. Мне почему-то стало холодно. Я сложил одеяло вдвое и завернул его вокруг себя еще туже. Это не помогло. Я видел, что на Лешкиной кровати солнце. Встал и перетащил книги туда.

Когда Алексей Иванович пришел, я уже оделся и сидел за столом. Он взял полотенце и ушел. На стуле висела его кепка. Верх ее оттопырился, и по козырьку было видно, что когда-то она была светло-серая и красивая. Я думал, с чего лучше начать. Алексей Иванович вернулся, сел напротив и начал развинчивать свои часы. Это были какие-то старые английские часы со светящимся циферблатом и водонепроницаемые.

– Снова? — спросил я.

Алексей Иванович склонился, и я не видел его лица. Он вынимал шестеренки, раскладывал одну возле другой. Потом начал вставлять обратно. Я решил, что лучше действовать прямо.

– Сейчас на ваш слесарный можно устроиться? — спросил я.

Алексей Иванович возился с пружиной.

– А кого ты хочешь устроить?

– Я сам.

Он поднял голову, посмотрел на меня и вдруг засмеялся.

– А что я сказал? — спросил я.

Алексей Иванович улыбался.

– Вот я все думал, что ты скажешь, — проговорил он. — Ходил и молчал, а теперь наконец сказал.

– А я серьезно.

– - Придавили, значит, тебя?

– Никто не придавил. Хочу перейти - и все.

Он послушал часы, надел их на ремешок, потом на руку. Встал и лег на кровать вытянувшись во весь рост, положив ноги на стул. Я смотрел на него и ждал. Он заложил руки за голову, потянулся.

– Хорошо, — сказал он.

Я не понял, что хорошо.

– Тебе хорошо, — объяснил он. — Двадцать лет. Я бы с тобой поменялся.

Он говорил и смотрел в потолок, потом повернулся ко мне.

– Вот как-то зимой речку форсировали - атака! Я впереди, взвод за мной. Вдруг упал. Лежу в снегу и не знаю: так упал или раненный. И встать не могу. А за мной солдаты. Один споткнулся. А сапоги солдатские знаешь какие? Так сразу и вскочил!.. Ну, утром, это уже на том берегу, сидим мы с котелками и кашу наворачиваем. Я его и спрашиваю: ты что ж это, такой-растакой, по командирской спине ходишь? А? Виноват, отвечает, но так вышло. Не видел. Мы ж на этот берег наступали, и я смотрел на берег. Понял? Это я тебе на всякий случай. Но сейчас не война. С тобой так не поступили. Просто пора уже становиться мужчиной.