Чтение онлайн

– Да? — Она улыбнулась и положила перчатки на скамейку. — Ты уверен в этом?

– Да, я так думаю.

– Значит, теперь тебе уже не нужно, чтобы я интересовалась твоими иксами и твоей сложной поэтической натурой? Я всегда хотела с тобой говорить именно о простых, самых обыкновенных человеческих вещах. О жизни.

– Ты меня не поняла.

– Нет, я тебя давно поняла, дорогой мой.

Леонид увидел ее руки. Ногти были все те же, узкие, бледные. И она была та же. И лицо. И голос.

– Я ждала твоего звонка целый год. Мне, как ты понимаешь, не очень сладко.

– Я потому и хотел, чтобы мы встретились. А что ты делаешь вечерами?

– Научилась немного шить. Ну что делаю? Как все... Хожу в кино. Иногда в театр. Лишнего времени у меня, во всяком случае, нет. А как ты?

– Да ничего у меня путевого, если сказать честно, там, в Сибири, не вышло. Потраченное время. Катался из Азии в Европу, из Европы в Азию. И больше ничего. Так что все надо начинать как студенту.

– Но там ведь хорошо платят. Так что особенно жалеть тебе, наверное, не приходится.

– Да, платили прилично. Но так не заметишь, как состаришься.

– Я слышала, некоторые даже рвутся туда. Обеспечивают себя там на полжизни и потом живут здесь, можно сказать, свободно. Но ты не думай, что я посягаю на твои деньги. Я работаю, и мне ничего не нужно.

Леонид подумал, что это опять не о том, опять тупик. А может быть, это он говорит не о том, а она права?

Там, в городке аттракционов, сразу же за кривыми зеркалами были расположены длинные красные стрелы - «летающие люди». Садишься на конец стрелы, и она начинает поднимать тебя вверх, описывая свой полукруг. Все ничего, полет плавный и медленный, но, миновав высшую точку, ты оказываешься вверх ногами. Небо под тобой, деревья вершинами вниз, вода в прудах каким-то образом не выливается, люди приклеены подошвами к земле. Твоя голова вот-вот разлетится от страшного напряжения.

Зина спросила:

– Ну так о чем же мы будем говорить?

Весь фокус, наверное, в том, чтобы внушить себе, что этот перевернутый мир совершенно нормальный. Ведь это как посмотреть. Возможно, все так и должно быть: перевернутые дома и ларьки, скамейки, примагниченные к парочкам. Только так, наверное, и можно уцелеть, если внушить себе, что все это естественно. И ты не будешь замечать, что сам висишь перевернутый. Ведь это как посмотреть. Леонид летел головой вниз и в это время думал, что ему, может быть, стоит пойти на почту и дать в Иркутск телеграмму: «Сообщите возможность вернуться на прежнее место». Из Иркутска ответят: «Телеграфируйте условия». Он: «Согласен любые».

Теперь он услышал Зину.

– А я знала... Я знала, что ты придешь, что ты не железный. Подумай сам, тысячи людей живут вместе и ничего не требуют друг от друга сверхъестественного. Зарабатывают на хлеб, одеваются, растят детей. И ничего, счастливы.

Он хотел сказать: «А я не понимаю счастья, которое только в том, чтобы зарабатывать на хлеб, одеваться, рожать детей». Но сказал:

– Да, возможно, так и есть.

– А ты разве не видишь сам?

– Да, ты, наверное, права. Ведь это как посмотреть. Наверное, можно жить и так.

– Жаль только, что ты не мог понять таких элементарных вещей раньше. — Голос у нее окреп, выровнялся совсем. — Тебе все в жизни доставалось слишком легко, поэтому ты и был таким самоуверенным. Но говорят: лучше поздно, чем никогда. Или тебе все еще не надоело ходить по этим грязным столовым и наживать себе гастрит?

– По столовым? — Леонид попытался понять, о чем она говорит и как это снег мог прилипнуть к веткам снизу. — По каким столовым?

– Не знаю, возможно, ты перешел на рестораны.

Он хотел сказать: «Но какое это имеет значение, где и чем набивать живот? Стоит ли над этим думать». Но сказал:

– Да, в этих столовых и правда жарят на каком-то вонючем масле. На вкус все одинаковое, что ни возьмешь. Ты права. А как у тебя дела?

– Такой еды не пожелала бы своему врагу. Накормят дрянью и еще обругают.

– Да, порядки везде одинаковые. А как у тебя дела с институтом? Ты бросила окончательно?

– Боже мой, академик из меня все равно не получится. Я это уже поняла. А на зарплату это не влияет. И потом у меня просто нет времени бегать с портфельчиком... У меня сын... Ты понимаешь, сын.

– Да... Нет... Дело не в академике... И к чему мы говорим о столовых?.. Это все не то. Это не то, Зина. Я работаю, ты работаешь, все работают...

Деревья закружились, повертелись и снова встали так, как им полагается: макушками вверх. Снег теперь лежал на ветках.

Леонид сидел согнувшись и подошвой расставлял на снегу следы. Он думал о том, что в общем-то все в жизни с ним происходило именно так, как полагается. Все по порядку. До кривых зеркал и «летающих людей» была карусель. Он сел на деревянную разукрашенную лошадку, пришпорил ее каблуками и помчался. Деревья, лица, небо, трава, музыка. Карусель начала тормозить, когда умер отец. Из волшебного круговорота вынырнуло грязное небо, мокрые деревья, экономные тусклые лампочки в коридоре и на кухне. Музыка стала плыть, как на гнутой пластинке. Деревянная разноцветная лошадка уже не бежала сама по себе. Карусель остановилась совсем, когда мать невзначай открыла Леониду правду: его настоящая мать - другая женщина, которая умерла во время родов. Мачеха рассказала ему правду потому, что решила выйти замуж. Деревянная лошадка освободилась для кого-то другого...

– Скажи, Зина...

Зина почувствовала внезапную перемену его тона и удивленно повернулась к нему.

– Скажи, Зина... я хочу спросить... я могу видеть его?

– Его? — в первую секунду она не поняла. — Ах, вот что?! — Она попыталась засмеяться, привстала и запахнула шубу.

Леонид поднял с земли ее перчатки.

– А я думала, что ты действительно пришел ко мне, что тебе нужна я. Ну что ж... Проводи меня. Мне некогда. И я замерзла.

– Хорошо. Но ведь отец у ребенка должен быть?

– Отец? — Зина поправила шарфик, натянула перчатки. — Какой отец? Боже мой, потратила два часа неизвестно куда! Что ты от меня хочешь? Что, собственно, ты хочешь? Я должна была идти к зубному врачу.

– Я хотел сказать, что отец у него должен быть все равно.

– Да, конечно. Но только при одном условии, если этот отец будет моим мужем. Тебе понятно?

Минуту-другую Леонид бессмысленно разглядывал ее профиль, острый и неподвижный. Лицо узкое, вытянутое.

Они сидели по краям зеленой скамейки, вросшей в снег. Напротив в крошечном окошке была видна женщина, которая продавала горячие пышки, обсыпанные сахарной пудрой. И в том же здании находился ресторан. А когда-то прежде там были конюшни, стояли стройные, тонконогие, породистые рысаки. Справа высился большой и сейчас пустой дворец с широкой лестницей и громадными промерзшими залами.

– А как же имя? Ведь у ребенка должно быть настоящее имя, а не чужое.

– Имя? Но ты же сам сделал так, что у него нет настоящего имени. Ты проводишь меня?

– Я хочу, чтобы у него было имя, свое имя.

– Видишь ли, для ребенка это не так важно, как он записан в каких-то бумагах. А если это важно для тебя, ты знаешь, что делать. Я тебе уже сказала.

Леонид посмотрел на пустой заброшенный дворец.

– Но приходить к нему, видеть его я все же могу или...

Зина, не поворачиваясь, глядя куда-то перед собой, покачала головой.