Чтение онлайн

— Дарре… — испуганно сжалась она. — Я… Если я распущенной выгляжу… Ты только скажи, я пойму все и исправлюсь. Я…

Он прижал ее голову к своему плечу, не давая продолжить. Вот эту нежность, эту отзывчивость, это совершенно нежданное, невообразимое даримое ему счастье она называет распущенностью? И хочет исправить?

— Что еще придумаешь? — ошарашенно спросил он. — Это я все законы совести нарушил, тебя добиваясь. Кем бы ни возомнил себя, у родителей пригревшись, а драконье происхождение еще никто не отменял. Только, Айлин, — он заглянул ей в глаза, — я не хочу от тебя отказываться. Я не знаю, что будет дальше, но сейчас… Снова струсить, прикрываясь заботой о тебе…

— Не надо!.. — с надрывом прошептала она. — Теперь, когда так… Когда я узнала… Когда ты со мной… Какое все остальное имеет значение?

Дарре освобожденно выдохнул и притянул ее к себе…

Дарре поймал себя на мысли о том, что спина не болела. Совсем. Он три четверти часа лежал на ней, глядя в потолок, и даже не заныло нигде. А ведь семь с лишним лет спал исключительно на животе, потому что даже в свернутом на боку состоянии шрамы пронзало молнией, напоминая о страшном. Неужели… проклятие снято?..

Раны не кровили с того самого момента, как Айлин обработала их окиносской мазью, хотя Дарре, будто ребенок, тыкающий пальцем в заживающую царапину, раз за разом проверял спину на прочность. И, снимая потом незапачканную рубаху, вспоминал только нежность девичьих ладоней, гладивших его по коже, и шалел от возвращавшихся ощущений.

Надо быть полным болваном, чтобы приписать эффект какой-то мази. Эйнард оказался прав, когда говорил, что проблема Дарре в голове. Едва только ассоциации к рубцам сменились с лишения крыльев на ласку Айлин, они перестали открываться. А после сегодняшнего свидания…

Дарре не знал, сколько времени они с Айлин провели на цветочной поляне и кто из них первым понял, что пора возвращаться. Помнил только виноватое лицо Айлин, как будто это она не смогла удержать солнце на небе и еще немного продлить их уединение.

Обратно плыли молча, заново переживая все произошедшее и пытаясь разобраться, что делать дальше. Дарре дал себе слово смириться с любым решением Айлин, но не отступать при первых же трудностях. Поэтому старательно спокойно и показательно уверенно подал ей руку, помогая сойти с лодки на берег. А потом поймал чуть лукавый взгляд карих глаз и снова сорвался. Да только Айлин, казалось, именно этого и желала. Закинула руки ему на шею и прижалась так крепко, словно тоже хотела прочувствовать Дарре. Он скользнул ладонями по ее талии, поднялся по спине, ощущая жесткость швов на платье и цепляясь за шнуровку. Айлин переступила босыми ногами, случайно задев его ногу…

И весь мир исчез за какой-то пеленой, оставив лишь рваные вдохи, осмелевшие пальцы, бьющиеся на разрыв сердца, и только уплывшая без привязи лодка оборвала это обоюдное безумие, вынудив Дарре вылавливать ее едва ли не на середине реки под совершенно глупое, но оттого невозможно понятное хихиканье Айлин. После этого сомневаться стало совсем невозможно. Айлин ведь не просто позволяла себя целовать, но и отзывалась всем существом, вздрагивая, приникая, цепляясь за плечи. А после возвращения Дарре вместе с лодкой на берег так крепко сцепила свои пальцы с его, словно пыталась права на него заявить. Так и шли потом всю дорогу до ее дома, не размыкая рук и старательно не глядя друг на друга, то ли стесняясь последнего порыва, то ли все еще находясь в его власти.

Долго стояли возле ее калитки: все так же молча и почти не двигаясь, только переплетая то так, то эдак пальцы, поглаживая, задерживая, и, лишь когда Айлин едва слышным голосом произнесла: «До завтра…» — Дарре отпустил ее, а сам еще не меньше получаса скрывался потом в тени, глядя на ее окна и едва веря самому себе. Давно ли уродом себя считал, не пригодным даже к нормальной мужской работе, не говоря уже о способности заинтересовать девушку? Тем более что все эти годы душа желала только Айлин, возненавидевшую его после первого же поцелуя. Он и в самом смелом ослеплении не мог бы представить того, что произошло сегодня. В груди бушевал пожар, но больше не пожирал изнутри, а словно озарял и согревал своим пламенем, и безумно хотелось, чтобы завтра уже наступило, чтобы снова увидеть свою рыжую девчонку, заглянуть в глаза, увериться, что ничего не изменилось. Потому что отказаться от нее теперь будет больнее, чем заново потерять крылья. А можно ли уже поверить в бесконечную милость богов, Дарре не знал.

Домой он вернулся около полуночи, отчаянно надеясь не встретить по пути в спальню никого из родных и не явить им свое неадекватное состояние. Он же просто думать ни о чем не мог, кроме как о поцелуях Айлин. Словно мир перевернулся с ног на голову, уничтожив ощущение собственной неполноценности и оставив лишь острое желание быть с любимой. И понимания, что не только Дарре упивается ее близостью, но и она сама…

Он усмехнулся над собой, вспомнив, как удивлялся потребности родителей касаться губами друг друга. Нет, Дарре нравилось, конечно, когда мать легко целовала его в щеку или в макушку, но не было ясности, отчего так меняются их взгляды, и голоса, и отношение ко всему окружающему. Осознал наконец. Да так, что спина болеть перестала: уж от себя-то скрывать истинную причину точно не стоило.

Когда ему удалось достаточно угомониться, чтобы заснуть, Дарре не помнил. Пробудился от того, что Вилхе тряс его за плечо, пугая опозданием на смену в госпиталь. Дарре подскочил как ошпаренный. Не выговора от Эйнарда он, конечно, опасался. Просто на сегодняшнее утро замыслил одно важное дело и никак не мог от него отказаться. Даже если ради этого придется пропустить завтрак и безбожно задержать дежурного по госпиталю. Потом отработает. А сегодня значение имела только Айлин.

Он на одно лишь мгновение заглянул на кухню, чтобы поприветствовать удивленных его поспешностью родителей, и рванул к пекарне. Айлин уже наверняка должна была встать, чтобы успеть приготовить сладости к открытию. Даже если она не ждет гостей и не сможет уделить Дарре внимание, сама встреча с ней сделает грядущий день удачным. Не могут боги снова посмеяться над ним и отрядить на счастье одно лишь свидание, если он сам все не испортит. А уж это точно не входило в его планы.

Дверь в пекарню была распахнута, и оттуда доносились искушающе приятные ароматы. Дарре замешкался на пару секунд: что ни говори, а страшно было невыносимо. В чем бы ни убеждал он себя этой ночью, а «вдруг» еще никто не отменял. И этих «вдруг» было издевательски много.

Вдруг Айлин не будет ему рада?

Вдруг она стесняется Дарре и не желает открывать правду об их отношениях?

Вдруг раскаивается в том, как вела себя вчера, и хочет все забыть?

Вдруг просто развлекалась и теперь, увидев Дарре, только зальется издевательским смехом и…

В спине что-то стрельнуло, и он заставил себя зайти внутрь. Хватит сомнений! Надо взять и выяснить все на берегу! По-мужски. Достойно.

За прилавком никого не было, однако несколько корзин на сделанной Дарре полке уже были заполнены лакомствами и где-то в глубине дома слышался звон посуды и негромкие голоса.

Загривок взмок, и все же Дарре остался на месте. Энда, ничего хуже ожидания вообще на свете не бывает! Когда надежда борется со страхом и то одерживает верх, то поддается напору соперника. А в голове снова лишь вчерашние сводящие с ума поцелуи. И тепло рыжей девчонки…

Раздались небыстрые шаги, и Дарре замер, растеряв последние связные мысли. В дверях, соединяющих пекарню с жилой частью дома, показался поднос с пирожками, а следом появилась и Айлин: передник поверх домашнего платья, косынка на кое-как заплетенных волосах и перемазанные мукой щеки. Дарре уставился на нее во все глаза, чувствуя, что забыл, как дышать: вчера она была прекрасна, а сегодня… так уютно мила, что в груди что-то взвыло от желания немедленно пересечь разделяющее их расстояние, закутать Айлин в собственные объятия и уткнуться лицом в непослушные золотые локоны, падающие на виски. Он и подумать не мог, что для счастья нужна такая малость.