Чтение онлайн

На основании хурритских мифов и ритуалов создается впечатление, что в предыстории хурритов охота была важным источником питания, и в XIV в. митаннийский лук все еще высоко ценился далеко за пределами страны [Klengel, 1978, с. 100]. Это, однако, не означает, что хурриты до своего вступления в историю Передней Азии, засвидетельствованную письменными источниками, не были знакомы с земледелием. Во всяком случае, основу культуры третьего тысячелетия в Закавказье, на юго-востоке которого мы ищем места обитания хурритов до их проникновения в Плодородный полумесяц, составляли уже земледелие и скотоводство [Burney, Lang, 1975, с. 89 и сл.].

Хурритские народы вследствие благоприятных политических условий и под сильным этническим натиском хлынули несколькими волнами в Плодородный полумесяц и осели прежде всего там, где осадков выпадало не менее 200 мм в год и имелись почвы типа краснозема или же лессовидные. В районах, где в качестве основного продукта питания культивировался ячмень, орошение играло ограниченную роль, так как оно могло лишь способствовать повышению урожая ячменя, но не представляло собой непременного условия его возделывания. Типичные орошаемые культуры («речные оазисы») на среднем Евфрате, нижнем Забе и Хабуре остались за пределами хурритского расселения. С точки зрения аграрной и географической можно выделить несколько замкнутых и отчасти разделенных неплодородными зонами регионов, которые совпадают с политическими единицами государства Митанни. В направлении с запада на восток это: Чукурова (южная часть Киццуватны), равнина 'Амк на нижнем Оронте (Алалах), район Алеппо (Халаб), район вокруг Хамы и Хомса на верхнем Оронте (Катна, Кадеш), долина Евфрата севернее Мескене (Эмар), северо-восточносирийская плодородная равнина (Митанни/Ханигальбат), Ассирия и район Киркука (Аррапха).

В этих краях, в отличие от южномесопотамских орошаемых областей, деревни меньше зависели от надрегионального регулирования и разных согласований. С другой стороны, здесь отчетливее выражены черты солидарности, отчасти опирающиеся на родственные связи и воплощающие такие отношения между семьей и земельным владением, когда исключена сама возможность отчуждения последнего, наподобие того как это делается с движимой собственностью. Господствующий слой, пришедший к власти в результате завоевания и стремившийся урвать свою долю от сельскохозяйственной продукции страны, обращался с деревнями как с целостными объектами дарения и обмена или же единицами, на которые можно было возложить коллективную ответственность за выполнение повинностей [Klengel, 1978, с. 114].

Такого рода власть над целыми деревнями принадлежала только узкому кругу элиты, прежде всего членам царских семей разных хурриттских государств. Гораздо более многочисленным был высший слой так называемых marijanni-na, людей по своей основной функции военных. Получая земельные участки, которые они обрабатывали сами сообща, в составе большой или малой семьи, часто с помощью одного или нескольких рабов, они были вовлечены в структуры сельскохозяйственного производства значительно глубже, чем элита. Тем самым они так или иначе участвовали в процессе прогрессирующего накопления земельной собственности, изменившем (по крайней мере на востоке) всю структуру аграрного производства. Некоторые marijannina стали владельцами больших поместий, другие обеднели, и если в Аррапхе принадлежность к marijannardi, по-видимому, оставалась связанной с содержанием боевой колесницы, то на западе, где эта связь, очевидно, была утрачена, принадлежность к marijannardi превратилась в (наследственный (?)) социальный статус [Reviv, 1972].

К сожалению, источники, касающиеся социальных, экономических, политических и юридических структур и учреждений, носят столь же односторонний характер, как и источники, дающие представление о религии. Но если, в. том что касается религии, мы в основном вынуждены ориентироваться на свидетельства с западной периферии культурного региона, испытавшего хурритское влияние, то обширные находки текстов административного и юридического характера сделаны в стране Аррапхе, расположенной на восточной границе хурритского мира, и восходят к трем важнейшим пунктам — Нузе, Курруханни и Аррапхе. Однако документы из IV слоя Алалаха, города, принадлежавшего к государству Митанни и сильно хурритизированного, предохраняют нас от поспешного обобщения выводов, полученных путем изучения материалов из Нузы. Само собой разумеется, что экономические отношения в основном определяются своеобразием хозяйственного региона, его экологией и ресурсами, климатическими, гидрографическими, транспортно-географическими и другими данными, тогда как факторы, связанные с общим языком и исторической или религиозной традицией, здесь менее существенны. Дальнейшее изложение ограничивается исключительно исследованием отношений, существовавших в стране Аррапхе приблизительно в промежутке между 1450 и 1340 г. И все же можно допустить, что некоторые явления, например функционирование дворца как центра ремесла и торговли или уже упомянутая и подробно рассматриваемая ниже концентрация землевладения и сопряженного с ней изменения характера элиты, едва ли протекали в Митанни иначе, чем в Аррапхе. Причем особого внимания заслуживает как раз последнее из перечисленных явлений, так как именно оно, возможно, более других вызвало быстрый упадок обеих стран почти сразу вслед за достижением Митанни высшей точки своего развития [Wilhelm, 1978].

Второе тысячелетие, и в особенности период Поздней бронзы в Передней Азии и в Эгейском мире, называли эрой дворцовой экономики. Это наименование вполне обоснованно, если не понимать его в том смысле, что все экономические мероприятия исходят непосредственно из дворца. Дворец контролирует сельскохозяйственное производство, то есть наиважнейший сектор; однако он лишь в минимальной степени делает это в качестве экономического посредника, в основном же дворец воздействует на сельскохозяйственное производство именно как государственная инстанция, прибегая к повышению налогов, раздаче земель, юрисдикции. Понятие дворцовой экономики подразумевает монопольное положение дворца во внешней торговле и концентрацию во дворце разного рода ремесел, в особенности металлообработки.

Тексты из Нузы (под этим названием объединяются здесь и ниже относительно немногочисленные находки из Аррапхи и Курруханни) показывают, что дворцы имелись в нескольких городах страны Аррапхи. К сожалению, аккадский словарный состав почти не различает поселений по размерам, и все они, от маленькой деревушки до крупного центра, одинаково обозначаются словом alu. Поэтому населенные пункты с дворцом вполне могли быть на самом деле такими городами, как Аррапха и Нуза, с многочисленным населением, не занятым работой непосредственно для дворца; но с тем же успехом в большинстве случаев под городом мог подразумеваться дворцовый комплекс с собственными укреплениями, как, например, Курруханни (ср. [Al-Khalesi, 1977]). Однако даже в таком большом городе, как Нуза, дворец занимает почти половину всей площади, огороженной стеной.

О размерах полей, обрабатываемых дворцом, сведений почти нет. В характеристиках полей, содержащихся в частных документах [Zaccagnini, 1979, с. 163 и сл.], часто указываются владельцы соседних участков; данные о принадлежности этих земель частным лицам, или «дворцу», или «царице» относятся друг к другу приблизительно как 30:1:1. Эта пропорция не может точно отражать соотношения дворцовых и частных владений, скорее ее следует понимать в том смысле, что те и другие располагались вперемежку только в порядке исключения. Большее значение для снабжения дворца зерном имели, конечно, те деревни, которые рассматривались как целиком принадлежащие дворцу. Однако остается неясным, как строились правовые отношения между дворцом и селом, на каком юридическом основании делились земли сторонами и как распределялась полученная продукция.

Многочисленные поля свободных земледельцев были связаны с повинностью, именовавшейся ilku; само это название — реликт старовавилонского аграрного законодательства. Но даже для старовавилонского периода выявить значение термина ilku непросто; по-видимому, здесь в основном подразумевается обязанность возделывать поле, лежащая на крестьянах, получивших «землю короны», то есть участок, наследуемый по мужской линии и не подлежащий продаже, за этот участок владельцы, вероятно, должны были сдавать часть урожая и нести определенную службу. В какой степени описываемый порядок можно распространить на систему ilku в Аррапхе, неизвестно. Также остается невыясненным, не восходит ли данная система к перераспределению земель после некоего завоевания конца XVI или начала XV в., или же она является, хотя бы отчасти, продолжением земельных отношений, не прерывавшихся со старовавилонского времени. Как бы то ни было, документы из Нузы свидетельствуют о крушении этого института, так как, судя по ним, между дворцом и земледельцами, несущими повинность ilku, имеется слой крупных землевладельцев. Во всяком случае, повинность ilku не исчезла, а вместе с ней, возможно, сохранилась также и ежегодная натуральная подать дворцу, которая, однако, пока не подтверждена источниками.

Поместья цариц, сидевших в разных дворцах страны, управлялись независимо от полей дворца. Не исключено, что и крупные территориальные единицы (dimatu), названные по именам царей, следует рассматривать как личные земельные владения соответствующих царей, подведомственные дворцовой канцелярии.

Зерновые поступления дворцов распределялись внутри их, причем существовали следующие основные группы потребителей. 1. Царь, высшие сановники и иностранные послы, а также их кони. Царь не находился постоянно в своей столице, а переезжал, наподобие того как это было позже у франков, из одного дворца в другой, и не только из-за ограниченности местных ресурсов, — определенную роль здесь играли также нужды судопроизводства и соблюдение культового календаря. 2. Царицы, принцы, пока они были детьми, и принцессы, жившие в дворцовых гаремах, а также женщины, называемые «певицами», судя по их многочисленности, бывшие скорее служанками или изготовительницами тканей (см.: [Chow, 1973, с. 92; Cassin, 1974; Mayer, 1978, с. 154]). 3. Рабы, в большинстве своем занимавшиеся обработкой шерсти.

Списки рационов и дворцового персонала сообщают некоторые цифры, дающие представление о количественном составе групп потребителей. Во дворце Зиззы гарем временами насчитывал 43 человека, среди них шесть принцесс и пять принцев; список рабов дворца в Нузе приводит 83 человека: 32 изготовителя тканей, 3 столяра, 3 кузнеца, 2 горшечника, 4 писца, 2 корзинщика, кроме того, повара, пекари, пивовары, пастухи, садовники и т. п. [Mayer, 1978].

В производственной деятельности дворца самым важным было изготовление тканей. Дворец содержал стада мелкого скота, за которым ухаживали дворцовые рабы, но, конечно, также и свободные пастухи, работавшие на основе договоров; их могло быть и больше, чем удается насчитать по весьма фрагментарным источникам. Каждому дворцу устанавливалась определенная квота сдачи одежды, представлявшей собой несомненно важнейший предмет экспорта Аррапхи.