Чтение онлайн

Продажей продовольствия ведали купцы, упоминаемые среди рабов дворца (в Нузе их было трое). Они предпринимали деловые поездки за границу с целью осуществления предварительно заключенных торговых сделок. Несмотря на свои обязательства перед дворцом, они вели дела и в интересах частных лиц. Кроме тканей экспортировались рабыни, тогда как среди импортных товаров преобладали растительные эссенции и окрашенная шерсть [Zaccagnini, 1977, с. 178 и сл.].

Помимо экономических дворец выполнял и военные функции, вероятно вытекавшие из его положения в торговле. Здесь ему принадлежала своего рода монополия, потому что только дворец обеспечивал импорт металлов (кроме благородных металлов в основном ввозилась медь, а также олово и железо), из которых ремесленники, принадлежавшие дворцу, изготавливали боевое снаряжение. Во дворце имелся склад, где хранились панцири для воинов и коней, разнообразное оружие. В случае войны снабжение оружием и продовольствием лежало на дворце. Только воевавшие на колесницах должны были сами заботиться о содержании коней и колесниц (с чем они не всегда справлялись), и оружие у них, очевидно, было собственное. Однако и им (в случае войны (?)) выдавалось зерновое довольствие, притом значительно более обильное, чем другим группам, поскольку оно включало фураж.

Царь как глава государства исполнял одновременно административные, законодательные и судебные функции, причем остается нерешенным, участвовали ли в принятии государственных решений какие-либо другие институты, и если да, то в какой мере. В судопроизводстве царь был апелляционной инстанцией по отношению к местным судам [Hayden, 1962]. Среди должностных лиц, через посредство которых царь правил, следует прежде всего назвать sakin mati и sukkallu, своего рода министров с неизвестным нам кругом деятельности; затем шли halzuhlu («комендант крепости»(?)), чьи обязанности нам также неясны (иначе [Chow, 1973, с. 56]), и hazannu (обычно переводят «бургомистр», но лучше — mudir) [Cassin, 1974]. Немногие известные доныне царские указы и предписания дают некоторое представление о правительственной деятельности царя. Так, например, было установлено, что выкуп за жителя, попавшего в чужеземное рабство и выкупаемого аррапхским купцом, не должен превышать определенной суммы; что передача своих обязанностей по ilku жителем «царского города» другому лицу недопустима; что служащие дворца не имеют права без разрешения царя обращать своих дочерей в нищенок (?) или проституток. В одном предписании для hazannu им предлагалось быть бдительными в отношении разбойников и вражеских вылазок, а также задерживать беглецов из Аррапхи. Существовали, наконец, и указы социально-политического характера, отменявшие долги или другими способами вмешивавшиеся в положение социально более слабых слоев населения [Muller, 1968, 1971].

Из числа лиц, принадлежавших к царской фамилии, и небольшой части верхушки постепенно расслаивавшегося в имущественном отношении колесничного воинства вырос новый слой крупных землевладельцев, располагавших значительными поместьями. В одном случае удается приблизительно установить полезную площадь такого имения; она составляла по меньшей мере 286 га; однако, если исходить из двухпольной системы ведения хозяйства [Wilhelm, 1976], это число следует увеличить вдвое.

О крупном землевладении мы благодаря двум весьма обширным архивам осведомлены довольно хорошо; речь идет об архиве Техип-Тиллы и его наследников [Maidman, 1976а; 1976b; 1979] и архиве Шильва-Тешшупа [Wilhelm, 1980; 1985]. Техип-Тилла, вероятно, был свояком царя, занимавшим при дворце высокий пост, а Шильва-Тешшуп — принцем. Архив Техип-Тиллы состоит почти исключительно из правовых документов, которые показывают нам, каким образом создавалось крупное поместье, а архив Шильва-Тешшупа посвящен главным образом управлению поместьем.

Как уже говорилось, земельные владения широкого слоя свободных земледельцев восходили к наделам, связанным с обязанностями по ilku, и могли только передаваться по наследству, но не продаваться. Практиковавшийся в Аррапхе порядок наследования земли, при котором старший сын получал две доли участка, а другие сыновья по одной [Paradise, 1972], приводил хозяйственные единицы на грань, за которой утрачивалась экономическая целесообразность. Зависимость от осадков, по крайней мере на богарных почвах, таила опасность неурожаев, принуждавших входить в долги. А сокращение посевной площади, приходившейся на семью, лишало ее возможности вернуть из собранного урожая долг за полученный ранее кредит. Договоры о займе, дошедшие до нас, заключались с крупными землевладельцами; следовательно, можно думать, что традиционных кредитных систем, существовавших внутри поселений или внутри семей (о которых наши тексты нам, разумеется, ничего не сообщают), уже было недостаточно. Эта ситуация заставила многочисленных землевладельцев расстаться со своей самостоятельностью. А так как они не могли продавать свои поля, им пришлось создать такой правовой прием, который использовал именно то обстоятельство, что поля ilku были наследственными. При помощи договора об усыновлении крупный землевладелец — в большинстве ныне известных документов усыновляемым является Техип-Тилла — получает право собственности на поле, которое именуется его «наследственной долей», а своему «приемному отцу» он преподносит «подарок», составляющий от одного до трех урожаев с данного поля [Zaccagnini, 1975]. В дальнейшем «усыновитель» продолжал возделывать свое поле по всем правилам и по-прежнему был обязан нести ilku. Разумеется, такое положение имело смысл для крупного землевладельца только при том условии, что он получал долю урожая, но, к сожалению, наши источники об этом умалчивают. Мы также не знаем, вытекали ли из договора какие-либо личные обязательства более слабой из договаривающихся сторон. В итоге так или иначе возникали три ступени собственности на поле. Наследникам такого поля право на него третьей стороны, приобретенное путем псевдоусыновления, после смерти «усыновителя» казалось сомнительным. Но все их жалобы по этому поводу отвергались. И все же дальнейшее накопление земель шло преимущественно путем использования другой правовой формы, согласно которой поле земледельца, связанное с ilku, становилось залогом за пользование займом. Вопрос о том, продолжал ли при этом, как можно предполагать, сам земледелец обрабатывать свое поле, остается пока без ответа.

В своей организационной структуре и хозяйственной деятельности крупное землевладение ориентировалось на дворец. Но его хозяйство велось совершенно независимо от дворца. И поместье принца Шильва-Тешшупа связывало с дворцом лишь то, что оно целиком или в большей своей части было получено в наследство от царя-отца, а штат рабов восходил преимущественно к царским дарениям [Wilhelm, 1980, с. 179]. Но и это не обязательно означает, что земли, о которых идет речь, ранее принадлежали дворцу.

Как и во дворце, в имении Шильва-Тешшупа производилось большое количество тканей. Принадлежавшие имению стада овец и коз давали шерсть, обрабатывавшуюся в основном рабынями и в меньшей мере рабами. В целом имение располагало в определенный момент своего развития более чем 240 рабами и рабынями с детьми; все они были объединены в четыре домохозяйства. Большая часть урожая уходила на пропитание этой группы, однако остававшийся излишек был таков, что позволял широко практиковать зерновые ссуды [Owen, 1969].

Динамика общества Аррапхи, характеризуемая, с одной стороны, образованием крупного землевладения, а с другой стороны, обнищанием свободных мелких землевладельцев, привела к образованию новых социальных слоев. В сфере крупного землевладения растет потребность в зависимом труде. В особенности рабство выходит за традиционные рамки своей «патриархальной» формы. Однако область применения рабского труда продолжает ограничиваться домашними услугами и ремесленной деятельностью, тогда как в сельском хозяйстве труд рабов сводится: к специальным видам работ (пастьба крупного рогатого скота, пахота) [Wilhelm, 1978, с. 210]. Внешним источником пополнения контингента рабов была в первую очередь страна Луллу, расположенная в горах Загроса, внутренним — самовоспроизводство рабов. Засвидетельствовано также несколько случаев, когда лишенные средств к существованию чужеземцы обращали в рабство сами себя [Bottero, 1954, с. 43 и сл.; Cassin, 1958]. Статус, фактически, но не юридически соответствующий статусу раба, имели tidennu, предоставлявшие свою рабочую силу в качестве платы за пользование соответствующим займом [Eichler, 1973].

Хуже всего мы информированы об общественных слоях Аррапхи, занятых в аграрном секторе, но не имевших собственной земли и живших в поселениях, целиком принадлежавших дворцу или сановнику. Немногие сведения, имеющиеся в нашем распоряжении, говорят о существовании свободных пахарей, а также лично зависимых земледельцев [Wilhelm, 1978, с. 211 и сл.]. Систематические исследования могли бы пополнить знания по этому вопросу. Точка зрения, согласно которой социально-экономическая структура в основном определяется семейными союзами, ведущими совместное хозяйство, то есть «большесемейными общинами» [Jankowska, 1969а; 1969b], не подтверждается в достаточной мере использованными для доказательства источниками.

Теология, мифология, культ и ритуал хурритов не представляют собой однородных систем; иного и не следовало ожидать, учитывая большую протяженность территории обитания хурритов и сложность пережитых ими процессов взаимодействия с разными кульгурами. Чужих богов, с которыми хурриты знакомились на протяжении своей истории, они вводили в свой пантеон или же отождествляли с близкими им но характеру собственными божествами. Хурритские жрецы воспринимали произведения месопотамской религиозной литературы и обогащали их, совмещая месопотамских богов со своими, хурритскими. В комплексе, называемом нами хурритской религией, следует выделить три основных компонента: традиции, принесенные с собой хурритами из районов Курдистана, известных нам как наиболее древние места их обитания, шумеро-аккадские традиции и, наконец, западносемитско-сирийские влияния [Laroche, 1948, с. 133]. Большая часть шумерских элементов вопреки ранее существовавшим предположениям не восходит к прямым заимствованиям третьего тысячелетия, а воспринята скорее всего через посредство разюродной по своему составу северосирийской религии лишь во втором тысячелетии.

Некоторые божества, засвидетельствованные во втором тысячелетии во всех хурритских областях, от Загроса до Средиземного моря, разумеется, следует отнести к древнейшему слою хурритской религии. Но и здесь нужно иметь в виду, что черты, первоначально присущие этим богам, могли в дальнейшем подвергнуться воздействию теологических представлений о соответствующих шумерских, аккадских и сирийских божествах, равно как и наоборот — по-преимуществу малоазиатские божества могли воспринять специфические особенности, свойственные их хурритским параллелям.

К таким общехурритским божествам относится Тешшуп, бог Бури и Царь богов (иначе [Gelb, 1944, с. 55]), известный под именем Тейшеба также и урартам. Древним культовым центром этого бога является до сих пор не локализованный город Кумме (Куммия); предполагают, что он находился в курдском горном краю в районе современного Заху, вблизи иракско-турецкой границы [Reade, 1978, с. 177]. Миф называет Тешшупа «царем Куммии» [Giiterbock, 1952]. Главенствующее положение в качестве верховного божества (Тейшеба в урартском пантеоне таковым не является!) он занял, возможно, только лишь в первой половине второго тысячелетия, когда был отождествлен с ипостасями бога Бури, чтимыми в Плодородном полумесяце, которым был присущ аспект повелевания богами. Как бы то ни было, только в это время его имя, засвидетельствованное в третьем тысячелетии в единичных случаях, начинает попадаться чаще. Наиболее распространенным именем божества, входящим в состав личных имен, Tessup становится лишь в XV и XIV вв.

В мифах линия Царя богов столь же отчетлива, как линия богов Дождя и Грозы. Тешшуп сменяет своего отца Кумарби, бога Небес, подобно тому как тот сменил своего отца, бога Небес Ану. Оружием Тешшупа являются гроза, дождь, ветры и молния, а ездит он на боевой колеснице о четырех колесах, влекомой быками Шериш и Хурриш (Хурвиш), по другой версии — Шериш и Тилла. Эти быкоподобные божества-помощники, статуи которых еще стояли в Ашшуре первого тысячелетия в храме бога Бури Адада [Weidner, 1945—1951], указывают на важный аспект Тешшупа, в соответствии с которым он выступает как бог Дождя, способствующий произрастанию; это свойство еще отчетливее проявляется у анатолийского бога Бури, который сам первоначально мыслился в облике быка и даже после падения Великого хеттского царства продолжал иногда изображаться в виде быка.