Чтение онлайн

Платонъ представляетъ собою Европу, философію, почти литературу…

«Мы находимъ въ Платон доказательство всхъ противоположныхъ воззрній по всякому великому вопросу».

Вышеупомянутыя цитаты ярко характеризуютъ удивительную способность Эмерсона говорить о вещахъ, вслдствіе чего на нихъ слдуетъ обратить особенное вниманіе, за исключеніемъ, впрочемъ, цитаты. «Платонъ представляетъ собой Европу, философію и литературу», которая не представляетъ собою никакой важности; она, въ сущности, не боле какъ американское преувеличеніе и есть только доказательство хорошаго американскаго стиля. Но логическое содержаніе другихъ цитатъ заслуживаетъ подробнаго разсмотрнія.

Эмерсонъ приходитъ въ восхищеніе отъ Платона, какъ отъ безошибочнаго мыслителя. Онъ сумлъ оцнить всю Европу, которая не пріобрла ли одного новаго элемента, не предвидннаго философомъ. Такъ какъ Платонъ находится «между истиной и мышленіемъ каждаго человка», то всякій долженъ пройти мимо или черезъ самого Платона для достиженія истины. «Мы находимъ въ немъ доказательства всхъ противоположныхъ воззрній по всякому великому вопросу» — доказательства за и противъ!

Несмотря на то, что Платонъ обладалъ такимъ даромъ разсужденія, это все же не сократовскіе мастерскіе образцы. «Но все-таки Платонъ гораздо выше Сократа и всемірныхъ „геометровъ“, онъ представитель привилегіи интеллекта!

Дале въ своемъ трактат о Шекспир онъ совершенно правильно замчаетъ, что всякая оригинальность относительна „и что каждый мыслитель оглядывается назадъ“. Онъ говоритъ, что „великіе люди лучше узнаются по своему всеобъемлющему духу, чмъ до оригинальности“. „Нетрудно замтить, что все лучшее, написанное или созданное геніемъ, явилось плодомъ трудовъ не одного человка, а тысячи людей“, и въ подтвержденіе своей мысли онъ приводитъ Библію. Въ своей же глав о Платон, которая составляетъ одну изъ семи главъ его главнаго философскаго сочиненія, Эмерсонъ говоритъ діаметрально противоположное. „Платонъ это философія, и философія — это Платонъ“. „Онъ проникъ въ міры, въ которые не можетъ проникнуть человкъ во плоти“. Въ своихъ твореніяхъ „Платонъ показываетъ зародышъ той Европы, которую мы такъ хорошо знаемъ. Ея длинная исторія искусствъ и войнъ, вс ея характерныя черты уже выражены Платономъ, — до него никто не выражалъ ихъ“.

Между всми названными изреченіями нтъ никакихъ промежутковъ въ годахъ или перемнъ въ философскихъ воззрніяхъ автора. Они вс написаны въ продолженіе трехъ недль и на 95 страницахъ in octavo.

Показавъ самымъ яснымъ образомъ оригинальность Платона, который „проникъ въ невдомые міры и предрекъ судьбу цлой части свта“, Эмерсонъ снова выходитъ изъ границъ и подвергаетъ бднаго читателя новому испытанію. Дло въ томъ, что онъ, въ конц-концовъ, все-таки не вполн уяснилъ себ, въ чемъ, собственно, заключалась оригинальность Платона. По его мннію произведенія Платона могли также быть произведеніями другихъ писателей; конечно, не могло быть ему подобныхъ, но все же могъ быть кто нибудь другой! Онъ совершенно ясно говорить: „Когда мы восхваляемъ Платона, то, можетъ-быть, въ немъ мы восхваляемъ цитаты Солона, Софрона и Филолая“.

Но Эмерсонъ прибавляетъ: „Пусть такъ. Каждая книга — это цитата или заимствованіе, каждая постройка — это цитата изъ всхъ лсовъ, рудниковъ и каменоломенъ, каждый человкъ представляетъ собою цитату своихъ прародителей“.

Результатъ, къ которому онъ такимъ образомъ приходитъ, можно формулировать приблизительно такъ: цитируемый Платонъ сидлъ въ цитированномъ дом и цитировалъ цитаты изъ цитатъ Солона, Софрона и Филолая, для того, чтобы создать цитату, которой до него не было. Припомнимъ слова Эмерсона, что „нетрудно замтить“, что вс лучшія произведенія созданы трудомъ „тысячи людей“. Но вдь вс сочиненія Платона принадлежатъ писателю, который проникалъ въ другіе міры, „которыхъ не могъ достичь человкъ во плоти“. Если же не самъ Платонъ писалъ свои сочиненія, то сколько людей во плоти могли бы счастливо остаться на земл, когда тысячи сотрудниковъ Платона должны были проникать въ другіе міры? Такъ что въ Греціи во времена Платона люди во плоти были вроятно большой рдкостью. Только одинъ бдный Сократъ, „невжественный уличный спорщикъ“, былъ человкомъ во плоти…

Эмерсонъ прочелъ сочиненія Платона не безъ пользы для себя. Онъ усвоилъ себ его „дв стороны“ и сталъ говорить такія „двойственныя“ вещи, какихъ не говорилъ ни одинъ мыслитель. Въ одной стать онъ восторженно говоритъ объ этой двойственности Платона, а въ другой съ равнымъ же восторгомъ восклицаетъ: „Я люблю факты. Фактическое существованіе мухи представляетъ собой больше цнности, чмъ возможное существованіе ангела“. И Эмерсонъ высказалъ въ томъ и другомъ случа равно замчательныя мысли.

Что же, въ конц-концовъ, представляетъ собою философія Эмерсона? —

Она именно то, за что ее въ настояще время принято считать, — не боле того. Эта философія помщается на полуторастахъ страницахъ и продается въ Англіи за одинъ шиллингъ въ переплет. Это философія „Представителей человчества“. Шекспиръ — поэтъ, Монтэнь — скептикъ, Наполеонъ — человкъ житейскихъ успховъ, Гёте — писатель, Сведенборгъ — мистикъ, Платонъ — философъ. Вс они были великими людьми, у которыхъ намъ есть чему поучиться. Изученіе Платона привело Эмерсона, несмотря на вс его противорчія, къ одному твердому пункту — „къ фундаментальному единству: къ Богу и безсмертной душ“.

Такъ какъ, по мннію Эмерсона, Платонъ принялъ то и другое, то Платонъ есть философія. Эмерсонъ хочетъ имть Бога. Для него это самое значительное слово, и если бы онъ былъ скандинавомъ, то писалъ бы слово Богъ съ удвоенной гласной. Богъ и душа — это сумма его философіи. Существованіе міра обусловливается существованіемъ Бога. Это чистая истина, заключающаяся во всхъ его трактатахъ, является результатомъ его философскихъ изысканій.

Въ своихъ стремленіяхъ доказать непосредственную связь души съ Богомъ, Эмерсонъ еще разъ разбиваетъ свое ученіе объ относительной оригинальности. Всякій разъ, когда онъ углубляется въ мысли о Божеств, его пересиливаютъ его азіатскія сумасбродства, заставляя отвертываться отъ ране созданныхъ имъ теорій.

„Чистая (inviolate) душа находится въ непрестанной телеграфной связи съ задачею вещей“, говоритъ онъ. Онъ дальше такъ поясняетъ свою мысль:

„Центральный фактъ заключается въ томъ, что сверхмыслительный интеллектъ истекаетъ на насъ изъ неизвстнаго источника для того, чтобы быть воспринимаемымъ имъ съ религіознымъ чувcтвомъ и ограждаемымъ отъ сліянія съ нашей собственной волей“.

Какую же пользу въ такомъ случа приносятъ вс „тысячи сотрудниковъ“? Если чистая душа находится въ смущеніи передъ какимъ-нибудь понятіемъ, или не можетъ найти отвта на вопросъ, то ей не зачмъ раскрывать сочиненія Платона. Отвтъ „фактически“ получится нами изъ первыхъ рукъ, говоритъ Эмерсонъ, непосредственно изъ невдомаго, источника, какъ телеграмма.

Мы уже чувствуемъ, что обливаемся потомъ, читая объ этомъ первоисточник, который нахлынетъ на насъ. Эмерсонъ будто и самъ боится, что телеграмма не дойдетъ, и поэтому находящійся въ немъ унитарій прибавляетъ: „Поистин, у насъ нтъ такого вопроса, который остался бы безъ отвта“. Поистин, это нсколько странное заявленіе въ устахъ мыслителя! Онъ стоитъ передъ самыми глубокими загадками, ничего не доискивается, чувствуетъ полный покой и поетъ съ псалмопвцами. Безсмертіе души Эмерсонъ доказываетъ слдующей фразой: „Если мой корабль тонетъ, то онъ тонетъ лишь въ другое море“. Затмъ онъ цитируетъ нсколько строчекъ изъ „взглядовъ Фокса на вчность“. „И былъ океанъ мрака и смерти, но безконечный океанъ свта и любви затопилъ океанъ мрака и смерти“, потому что душа безсмертна. Благодаря такой нравственно-философской работ, Эмерсонъ сталъ мыслителемъ. Его ученіе заключается въ слдующемъ: душа въ тл и Богъ на горизонт. У философовъ онъ ищетъ мудрости, которую поясняетъ „уменіемъ морали“. Платоновская мудрость „безгранична“, мудрость Бэмена „здрава и прекрасна“, мудрость Сведенборга „пріятна“, мудрость Монтэня — безнравственна. Мудрость Шекспира „невроятна“, онъ придаетъ значеніе свойству мудрости. Точно научная философія обусловливается опредленной моралью! Можно встртить людей, которые такъ же легко могутъ представить себ философію порока, какъ и философію добродтели. Эмерсоновская моральная философія совершенно подобна той, которую мы находимъ во всхъ домашнихъ сборникахъ проповдей унитаріевъ (Сборники Parkers, Chaunings и т. д.). Его философія почти та же, что у всхъ порядочныхъ людей, начиная съ добродушныхъ посыльныхъ и кончая добродтельными китоловами. Моральная философія не пріобрла въ Эмерсон мыслителя, но пріобрла проповдника. Его духовныя дарованія имли преимущественно литературный характеръ. Во всемъ, что онъ говорилъ и писалъ, онъ выказывалъ свой талантъ. Его соотечественники берутъ изъ его твореній эпиграфъ къ своимъ доброкачественнымъ и невиннйшимъ произведеніямъ. Онъ сдлался Эзопомъ американской нравственной толпы. Но иногда его талантъ заводилъ его на ложный путъ, именно въ тхъ случаяхъ, когда онъ считалъ нужнымъ быть глубокомысленнымъ. Теперь мы, конечно, привыкли къ часто непонятнымъ положеніямъ въ философскихъ сочиненіяхъ, но очень интересно прослдить, какъ ученый янки справляется съ своей ученостью. Посмотрите нкоторыя изъ его оракулообразныхъ изреченій, въ которыхъ находятъ большое глубокомысліе такого рода: „Знаніе — это познаніе, котораго мы не разумемъ“. Врно, врно! Я не понимаю въ этомъ ни единаго слова, но Эмерсонъ всегда правъ. Онъ былъ бы не правъ, если бы сказалъ, что Разумніе — это познаніе, котораго мы не знаемъ. Вотъ какъ много значитъ, если скажешь фразу шиворотъ на выворотъ.

Его другое изреченіе еще боле замчательно, если это только возможно. „Детали — это меланхолія“. Ну, конечно, детали — меланхолія. Это знаетъ всякая лошадь омнибуса со среднимъ образованіемъ. Разв кто-нибудь когда-нибудь слышалъ, чтобы детали были цпью горъ или спускающейся шторой? Да, я хотлъ бы взглянуть на того, кто бы сказалъ, что детали меньше доходятъ на меланхолію, чмъ на любой шелковый зонтикъ въ мір. Слдовательно, детали — меланхолія…

Ральфъ Вальдъ Эмерсонъ, умеръ въ 1882 году. Само собой разумется, что у американцевъ есть другіе писатели, которые могутъ быть включены въ исторію литературы, но я въ данной работ не имю возможности длать боле подробной выборки. Я только боле подробно разобралъ тихъ американскихъ писателей, которые наиболе извстны у насъ, для того, чтобы показать, какъ сильно можно ошибиться, если переводить только представителей страны, а не литературу. Моя задача состоитъ въ томъ, чтобы доказать, какъ литература, подобно американской, можетъ повліять на духовную жизнь народа, какія она сетъ смена и какую жатву пожинаетъ!