Чтение онлайн

Шекспиръ пріобрлъ это интимное познаніе всхъ человческихъ пороковъ и заблужденій, безъ котораго его сочиненія не имли бы той цны, а его искусство было бы гораздо ниже, — именно, благодаря той жизни, которую велъ бросаясь во вс случайности ея и изучая на опыт вс ступени не только съ чувствомъ, но и со страстью и бшенствомъ. Но Эмерсонъ совершенно отказывается понять это. Онъ ни единымъ словомъ не обмолвился о необходимости, или хотя бы о польз его личныхъ жизненныхъ переживаній. Его психологическій взглядъ не идетъ дальше наимене человческаго въ человк, т.-е. морали. Для чего существуетъ только добродтель.

На этомъ основаніи онъ осуждаетъ Шекспира за его грховную жизнь. Shakespeare Society (Шекспировское Общество) выяснило, говоритъ онъ, «что Шекспиръ принималъ участіе и устраивалъ увеселенія. Этотъ фактъ унижаетъ его. Я не могу этому радоваться. Другіе замчательные люди вели такую жизнь, которая такъ или иначе гармонировала съ ихъ образомъ мыслей, но въ немь мы видимъ полную противоположность. Если бы онъ не былъ такъ великъ, если бы его можно было бы мрить мркою обыкновенныхъ великихъ писателей, напримръ, Бэкона, Мильтона, Тассо, Сервантеса, то мы оставили бы этотъ фактъ въ туман человческой судьбы. Но вдь Шекспиръ человкъ изъ человковъ. Онъ далъ великія и новыя, никогда до него не существовавшія основанія человческому духу. Онъ дальше водрузилъ знамя человчества среди хаоса. И такой человкъ не оказался мудрымъ относительно самого себя. Міровая исторія будетъ говорить о томъ, что величайшій писатель велъ низкую и суетную жизнь и употреблялъ свой геній на забаву толпы» (Representative men, стр. 135). На эти слова слдуетъ обратить вниманіе, они ярко характеризуютъ разсужденія Эмерсона и его манеру писать. У него встрчается безчисленное количество аналогичныхъ мстъ. На каждой страниц попадаются подобныя поразительныя и интересныя безсмыслицы. Во-первыхъ, онъ не можетъ восхищаться тмъ, что Шекспиръ «веселъ». Эмерсонъ никакимъ образомъ не можетъ радоваться этому, это для него «прискорбный фактъ». И въ той же самой книг, въ которой онъ разбираетъ Наполеона и Гёте, онъ произноситъ замчательное изреченіе, — что другіе великіе люди старались согласовать свой образъ жизни съ «своей мыслью», но, къ сожалнію, Шекспиръ поступалъ иначе.

Если бы вмсто слова «мысль» онъ написалъ «ученіе», то фраза была бы по крайней мр поэтична, тогда какъ теперь она совершенно безсмысленна. Можетъ быть, при всемъ своемъ легкомысліи Шекспиръ все-таки не былъ совершенно лишенъ мыслей. Его сонеты, между прочимъ, свидтельствуютъ, насколько онъ задумывался надъ своими распутствами. Разв можно вообще прожить всю жизнь, отдаваясь одному легкомыслію, не имя ни одной мысли и не жаля этого легкомыслія?

Если же дло идетъ о томъ, чтобы жить согласно своему ученію, то въ этомъ судьба Шекспира похожа на судьбу гораздо большаго числа замчательныхъ людей, чмъ предполагаетъ Эмерсонъ. Очень трудно слдовать своему ученію! Это было трудно даже для Эмерсоновскаго «добраго Іисуса», который, проповдуя любовь и терпимость, въ то же время хулилъ и давалъ грубыя прозвища интеллигентнымъ людямъ, которые обладали большимъ числомъ научныхъ знаній и свдній, чмъ то число, которое онъ сумлъ бы вычислить при помощи своихъ математическихъ познаній.

Что же осуждаетъ Эмерсонъ въ жизни Шекспира? Онъ не осуждаетъ его за присвоеніе чужой собственности, нтъ! Но онъ осуждаетъ его за его «веселый нравъ». На страниц 126-ой той же статьи онъ соглашается съ тмъ «фактомъ», что «Шекспиръ былъ во всхъ отношеніяхъ прекраснымъ супругомъ». Какъ же выражался его «веселый нравъ»? Наконецъ, обстоятельно доказавъ воровскія привычки Шекспира, Эмерсонъ все-таки называетъ его «величайшимъ поэтомъ». Ему онъ этого не ставитъ въ вину, а продолжаетъ хвалить его.

Эмерсонъ очень несдержанъ какъ въ своей похвал, такъ и въ хул. Онъ увлекается и переходитъ границы. Онъ показывается Шекспиру, онъ поетъ ему хвалебные гимны, онъ считаетъ его «человкомъ изъ человковъ», но одновременно съ этимъ онъ осуждаетъ его «низкую суетную жизнь». Къ этому слдуетъ прибавить, что, по мннію Эмерсона, «Шекспировскій геній служилъ ему для увеселенія публики», въ дурномъ значеніи этого слова, о чемъ онъ говоритъ непосредственно посл восхищенія Шекспиромъ, какъ «тонкимъ писателемъ», «творенія котораго снизошли къ нему съ небесъ». Во всемъ этомъ выражается та неустойчивость, съ какой Эмерсонъ судитъ о вещахъ. Мн кажется, что его критика далеко не удовлетворительна и стоитъ не дорогого. Она исключительно является продуктомъ образованія, а не природныхъ дарованій. Его сила заключается въ пониманіи, исходящемъ изъ морали; онъ ораторъ въ критик; поэтому его талантъ боле литературный, чмъ критическій. Онъ можетъ написать статью да любую тему, будь то «безконечность божества», или нсколько непохожая на эту тему «табакъ — лкарство противъ мышьяка». Онъ пускаетъ въ ходъ свои значительныя литературныя способности и пишетъ одинаково интересно какъ о мистицизм, такъ и о реализм.

Эмерсонъ прекрасно знаетъ свою способность писать подъ какимъ угодно заглавіемъ, онъ сознаетъ это во многихъ своихъ статьяхъ и признаетъ это за важнйшее достоинство писателя. Онъ говорить о Шекспир слдующее: «Говоря о главныхъ достоинствахъ Шекспира, достаточно сказать, что онъ лучше всхъ владлъ англійскимъ языкомъ и могъ говорить о чемъ хотлъ». Объ Эмерсон можно тоже сказать: «онъ владлъ англійскимъ языкомъ и могъ говоритъ о чемъ хотлъ; при чемъ онъ могъ говорить о предметахъ, совершенно не касающихся темы, и въ силу своего литературнаго дарованія умлъ сдлать ихъ относящимися къ длу. Такъ, въ лекціи о философіи Платона онъ въ продолженіе пяти минутъ занимаетъ насъ литературными разговорами о Сократ, при чемъ его разсказъ очень хорошъ, интересенъ, живъ, и мы слдимъ за нимъ съ величайшимъ интересомъ.

„Сократъ, человкъ низкаго происхожденія, но довольно почтенный; исторія его жизни весьма обыкновенна; его вншность была до такой степени некрасива, что сдлала его мишенью для насмшекъ… Актеры копировали его на сцен, горшечники выскали его безобразную голову на своихъ каменныхъ кружкахъ. Онъ былъ хладнокровный малый и соединялъ юморъ съ полнйшимъ самообладаніемъ; отсюда происходитъ его пониманіе всякаго человка, съ которымъ ему приходилось сталкиваться и котораго онъ всегда поражалъ въ спорахъ, доставляющихъ ему безмрное наслажденіе“…

„Молодежь необыкновенно любитъ его и приглашаетъ его на свои пиршества, куда онъ идетъ ради бесдъ. Онъ можетъ также пить. У него самая крпкая голова въ Аинахъ, и онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, уходитъ съ пиршества, когда вся пьяная компанія лежитъ подъ столомъ, уходитъ для того, чтобы завязать новый діалогъ съ тмъ, кто еще трезвъ. Однимъ словомъ, онъ такой человкъ, которому нашъ деревенскій людъ далъ бы прозвище „стараго воробья“. Сократъ необыкновенно любилъ Аины; онъ ненавидлъ деревню, никогда добровольно не покидалъ городскихъ стнъ, зналъ старыя письма, умлъ цнить народъ и философовъ и находилъ, что въ Аинахъ ршительно все лучше, чмъ гд бы то ни было. Въ манерахъ и въ разговор онъ походилъ на квакера. Бесдуя особенно съ утонченными людьми, онъ любилъ брать обороты и образы для своей рчи изъ самыхъ низкихъ сферъ, начиная съ судовыхъ котелковъ и кончая самыми неудобо-называемыми предметами хозяйства. Его мудрость напоминаетъ мудрость Франклина. Такъ, онъ однажды доказалъ человку, который не ршался итти пшкомъ въ Олимпію, потому что этотъ путь казался ему слишкомъ длиненъ, что онъ пройдетъ совершенно столько же у себя дома.

„Добродушный старый дядюшка со своими большими ушами, и неутомимый говорунъ…

"Онъ очень бденъ, но закаленъ, какъ солдатъ. Онъ въ состояніи питаться ничтожнымъ количествомъ маслинъ; обыкновенную его пищу составляютъ хлбъ и вода; въ исключительныхъ случаяхъ пиршества у друзей.

"Его необходимые расходы безмрно малы, и никто не былъ въ состояніи жить такъ, какъ онъ жилъ. Онъ не носилъ нижняго платья, верхняя же одежда у него была одна и та же и лтомъ и зимой. Онъ всегда ходилъ босой. Говорятъ, что для того, чтобы доставить себ удовольствіе, онъ по цлымъ днямъ бесдовалъ съ образованной молодежью. Онъ иногда уходилъ къ себ въ мастерскую и выскалъ хорошія или дурныя статуи на продажу. Какъ бы то ни было, но бесда доставляла ему самое большое удовольствіе; прикидываясь ничего не знающимъ, онъ опровергалъ всхъ лучшихъ ораторовъ, всхъ тончайшихъ аинскихъ мыслителей. Никто не могъ удержаться, чтобы не поговорить съ нимъ; онъ былъ чрезвычайно честенъ и любознателенъ, онъ охотно позволялъ опровергать себя, когда говорилъ неврно, и также охотно опровергалъ фальшивыя разсужденія собесдниковъ и былъ одинаково доволенъ, когда его опровергали, или когда онъ самъ опровергалъ.

"Неутомимый спорщикъ, будто бы ничего не знающій, но отличающійся недоступной никому силой пониманія и сужденія, онъ обладалъ невозмутимымъ душевнымъ спокойствіемъ и убійственной, игривой, вчно бодрствующей логикой: онъ обезоруживалъ самыхъ осторожныхъ своей безпечностью и мнимымъ невжествомъ и самымъ любезнымъ образомъ втягивалъ ихъ въ лабиринтъ ужасныхъ сомнній и смущеній. Самъ онъ прекрасно зналъ, какъ изъ него выпутаться, зналъ, но не обнаруживалъ этого. Его противникамъ были отрзаны вс пути къ отступленію! Онъ принуждалъ длать выборъ среди страшныхъ альтернативъ, швыряя Гиппіасами и Горгіасами, какъ мальчикъ, играющій въ мячъ. Какой тираническій реалистъ! Менонъ, какъ ему казалось, тысячу разъ прекрасно разсуждалъ о добродтели, но въ данную минуту онъ не могъ ничего сказать, такъ чародй-Сократъ околдовалъ его" (Representative men, стр. 45). Все это прекрасно сказано, интересно, литературно, но безъ всякаго анализа и глубины. Настоящая характеристика Сократа не будетъ походить на Эмерсоновскую, въ ней должна быть душа. По словамъ Эмерсона, онъ хочетъ говорить о Сократ съ цлью сравнить его съ его ученикомъ Платономъ, передъ которымъ писатель преклоняется и, слдовательно, не можетъ быть вполн безпристрастнымъ. Эмерсонъ не слдуетъ своему плану, онъ ни единымъ словомъ не обмолвился объ ученіи Сократа, о его позитивной философіи и объ его основномъ этическомъ характер; онъ изображаетъ его какъ «невжественнаго интеллигента», уличнаго оратора, говоруна и тунеядца. Но за 400 лтъ до Рождества Христова по улицамъ Аинъ шаталось множество «невжественныхъ интеллигентовъ». Почему же ихъ имена тоже не сохранились въ продолженіе двухъ тысячъ лтъ? Почему Сократъ удостоился этой чести? Дло въ томъ, что Эмерсонъ совершенно не касается самой сути разбираемой имъ темы. Въ немъ нтъ психологической чуткоcти, глубокаго взгляда и нервно пульсирующей, все понимающей симпатіи. Въ критикуемомъ имъ предмет онъ всегда беретъ одинъ моментъ и находитъ то, что найдетъ всякій тонко-развитой человкъ, но не боле. Чисто литературный характеръ его дарованій придаетъ Эмерсону особый оттнокъ. Онъ представляетъ Наполеона, какъ «человка житейскихъ успховъ», «котораго нельзя назвать героемъ въ высокомъ смысл этого слова». «Человкъ улицы найдетъ въ немъ вс качества и силы другихъ людей улицы». «Общество, хорошія книги, возможность быстро путешествовать, наряды, званые обды, безчисленные слуги, личное значеніе, осуществленіе своихъ замысловъ, роль благодтеля относительно окружающихъ, утонченное наслажденіе искусствомъ, картинами, музыкой, статуями, дворцами, условный почетъ, — у этого великаго человка было все, чего только могъ пожелать человкъ XIX столтія». «Наполеонъ былъ кумиромъ обыкновенныхъ людей, потому что онъ въ наивысшей степени обладалъ качествами и силой обыкновенныхъ людей». «Въ немъ нтъ никакихъ чудесъ, ничего сверхъестеетвеннаго; онъ работникъ во всхъ областяхъ, онъ работаетъ надъ чугуномъ, деревомъ, желзомъ, на земл и подъ землею, онъ архитекторъ, монетчикъ, военачальникъ, онъ во всемъ неизмнно послдователенъ и разуменъ»). «Онъ смлъ, твердъ, способенъ на самоотреченіе, способенъ стать на задній планъ, всмъ пожертвовать ради своей цли, деньгами, войскомъ, генералами; онъ никогда не обманывается, какъ обыкновенный авантюристъ, вншнимъ блескомъ своихъ великихъ дяній». Нсколькими страницами ниже Эмерсонъ набрасываетъ боле цльную характеристику, которая отчасти не похожа на вышеприведенную, отчасти противорчитъ ей.

«Въ Бонапарт необыкновенно мало благородныхъ чувствъ. Несмотря на свое исключительно высокое положеніе среди человчества въ наиболе цивилизованный вкъ и среди наиболе развитой націи въ свт, онъ не обладаетъ даже обычной честностью и правдивостью. Онъ эгоистиченъ и несправедливъ къ своимъ генераламъ, стремится господствовать надъ всмъ и приписываетъ себ чужія заслуги, начиная съ Келлермана и Бернадотта»…

«Онъ ужасный лгунъ. Его офиціальный органъ „Moniteur“ и вс его бюллетени наполнены свдніями, и онъ желалъ, чтобы общественное мнніе имъ врило. Хуже того. Въ своей преждевременной старости онъ, на пустынномъ остров, хладнокровно составлялъ подложные мемуары, выдумывалъ даты и числа. У него не было никакой совсти. Онъ могъ красть, клеветать, убивать, топить, отравлять, словомъ, поступать такъ, какъ того требовали его интересы. Въ немъ не было благородства, — одна лишь пошлая ненависть. Онъ былъ необыкновенно самолюбивъ, вроломенъ, обманывалъ въ картахъ; онъ былъ удивительный болтунъ; онъ вскрывалъ чужія письма и потиралъ отъ удовольствія руки, когда ему удавалось узнать какую-нибудь интимную тайну изъ жизни окружающихъ его мужчинъ и женщинъ. Онъ любилъ хвастаться тмъ, что „ему все извстно“. Онъ совался ршительно во всякія дла, изобрталъ новые фасоны дамскихъ платьевъ, подслушивалъ тайно на улицахъ крики „ура“ и восхищенные отзывы толпы; у него были грубыя манеры. Онъ держалъ себя съ женщинами съ низкой фамильярностью. У него была привычка, когда онъ находился въ хорошемъ расположеніи духа, щипать ихъ за щеки и дергать ихъ за уши; мужчинъ же онъ теребилъ за бороды и за уши»… «Неизвстно, подслушивалъ ли онъ у замочныхъ скважинъ, во всякомъ случа, онъ никогда не былъ въ этомъ уличенъ. Однимъ словомъ, когда вы сорвете съ него ореолъ блеска и могущества, то вы увидите, что имете дло даже не съ джентльменомъ».