Чтение онлайн

Американская литература также не знаетъ пола. Она, больше знаетъ о судномъ дн или спектральномъ анализ, чмъ о пол. Если случается, что древній Адамъ проявится въ геро романа, то его взглядъ, его поцлуй выражаютъ милую сладостную чувственность, въ немъ вы никогда не найдете порывовъ молодой страсти. Бостонскіе тиски не позволяютъ ему этого. Хотя американскія газеты ежедневно изобилуютъ криминальными разсказами и сценами изнасилованія, въ беллетристик почти запрещено говоритъ о голыхъ ножкахъ стула.

Само собой разумется, что среди безталанныхъ американскихъ писателей встрчаются боле или мене талантливыя исключенія. Я уже говорилъ, что къ таковымъ принадлежитъ Маркъ Твэнъ, и повторяю это еще разъ. Въ немъ нтъ и слда поэзіи, но онъ острякъ, заставляющій читателей смяться, когда онъ самъ плачетъ. Онъ пессимистъ, юмористъ и сатирикъ. Нужно хорошо знать американскую жизнь, чтобы понятъ вс его безчисленныя остроты. Я не ршусь причислить въ исключеніямъ другихъ писателей цликомъ, а лишь нкоторыя главы одного, нкоторыя стихотворенія другого. Скажу мимоходомъ нсколько словъ о тхъ американскихъ писателяхъ, которые пріобрли у насъ нкоторую извстность.

Въ 1885 году въ Бостон вышла книга, которая вызвала письмо Эмерсона, другое изданіе въ Лондон и разсужденіе Рудольфа Шмидта. Книга носила заглавіе «Побги травы» (Leaves of grass), фамилія поэта была Вольтъ Уитманъ (Wolt Whitman), которому было въ это время только 38 лтъ. Самъ писатель называетъ это произведеніе «Пснями», такъ же какъ и Рудольфъ Шмидтъ. Эмерсонъ же, отличающійся очень слабой систематикой, не пріискалъ ему никакого особаго названія, на самомъ же дл произведенія Уитмана столько же походятъ на псню, сколько на таблицу умноженія. Они написаны прозой, безъ малйшаго размра и безъ римъ. Они напоминаютъ стихи единственно потому, что на одной строчк одно-два-три слова, на слдующей — восемь или десять, пять или тринадцать, и такъ до сорока трехъ словъ.

Писатели называетъ самого себя «міровымъ явленіемъ». Рудольфъ Шмидтъ называетъ его также «міровымъ явленіемъ». Я же съ трудомъ могу соединить какое-либо понятіе съ такимъ необыкновенно обширнымъ представленіемъ, какъ «міровое явленіе» которое поэтому могло бы сдлаться космосомъ, пространствомъ или всмъ — поэтому я просто скромно назову его дикаремъ; онъ голосъ природы въ необработанной первобытной стран. Въ его язык и чувствахъ проглядываетъ нчто индйское; онъ воспваетъ преимущественно природу, море, воздухъ, землю, деревья, травы, горы и рки. Свою родину: Long Island онъ всегда называетъ индйскимъ именемъ Поуманокъ; маисъ онъ называетъ первоначальнымъ именемъ маизе, вмсто англійскаго сочи; американскія мстности, цлые штаты онъ окрещиваетъ индйскими именами; въ его стихахъ цлыя строчки американскихъ первобытныхъ названій; его до такой степени увлекаетъ примитивная музыка этихъ словъ, что онъ заполняетъ ими цлыя строчки, даже если текстъ не иметъ съ ними ни малйшей связи. Иногда онъ перечисляетъ цлый рядъ штатовъ и ничего не говоритъ о самыхъ штатахъ. Это торжественная игра дикими словами. Привожу одно изъ его стихотвореній:

Первобытное, примитивное понятіе дикаго индйца о сродств существа съ элементами, его окружающими, всюду высказывается въ его книг и часто вспыхиваетъ яркимъ пламенемъ. Во всхъ втрахъ или крикахъ животныхъ онъ слышитъ индйскія имена: «Звуки дождя и втра, — говоритъ онъ, — птичій свистъ и звриный ревъ въ лсахъ звучатъ намъ точно названія — Оканее, Куза, Оттава, Моногагела, Саукъ, Натчезъ, Шатшахдтши, Какета, Оронако, Вабатъ, Міями, Сагиновъ, Шиппева, Ошкошъ, Валла-Валла… дающіе названія водамъ и странамъ».

Чтобы прочесть эти стихи, требуется по меньшей мр вдвое больше вдохновенія, чмъ для того, чтобы написать ихъ.

Его стиль нельзя назвать англійскимъ, онъ вообще не принадлежитъ ни къ какому стилю цивилизованнаго міра. Это тяжеловсный индйскій образный стиль безъ образовъ, на которомъ отразилось тяжеловсное вліяніе библіи и который превышаетъ всякое пониманіе.

Его языкъ тяжелъ и неясенъ; Уитманъ выстраиваетъ цлыя колонны, цлыя полчища словъ, и каждое слово только еще больше затемняетъ смыслъ. У него есть стихотворенія, которыя достигли настоящаго величія по своей неудобочитаемости. Въ одномъ изъ нихъ, въ необычайно глубокомысленной поэм въ три строчки, при чемъ около половины заключено въ скобки, онъ «поетъ» слдующимъ образомъ:

Это можетъ также хорошо сойти за поздравленіе ко дню рожденія, какъ и за пасхальный гимнъ. Это столько же можетъ быть стихотвореніемъ, какъ и тройнымъ правиломъ, но всего трудне представить, что поэтъ этой рунической поэзіи хотлъ «пть», быть патріотомъ и въ то же время мятежникомъ. О'Конноръ говоритъ, что для того, чтобы понять произведшія Уитмана, нужно видть самого автора. Бюккэ Конвей и Рюисъ говорятъ-тоже самое. Но мн кажется, что впечатлніе мечтательной дикости, которое получается при чтеніи «Побговъ травы», наоборотъ, еще усилится при взгляд на поэта. Но все же онъ послдній одаренный экземпляръ современнаго человка, рожденнаго дикаремъ.

Тридцать-сорокъ лтъ тому назадъ на улицахъ Нью-Іорка, Бостона, Новаго Орлеана, потомъ Вашингтона встрчался человкъ необыкновенной крпкаго тлосложенія, крупный, съ нсколько грубоватыми членами, всегда очень небрежно одтый и напоминающій собой механика, моряка или вообще какого-нибудь рабочаго. Онъ ходилъ почти всегда безъ сюртука, часто безъ шляпы: въ жаркую погоду онъ шелъ всегда по солнечной сторон улицы, подставляя горячимъ лучамъ свою большую голову. Черты его лица были тяжелы, но красивы; его лицо имло гордое и въ то же время симпатичное выраженіе, у него были кроткіе голубые глаза. Онъ часто обращался къ прохожимъ, не взирая на то, знакомъ ли онъ съ ними или нтъ. Случалось, что онъ хлопалъ по плечу совершенно постороннихъ ему людей. Онъ никогда не смялся. Большею частью онъ былъ въ срой, всегда неизмнно чистой одежд, но на ней иногда не хватало пуговицъ. На немъ была цвтная рубашка и блый бумажный воротничокъ. Такова была нкогда наружность Вольта Уитмана. Теперь онъ больной семидесятилтній старикъ. Я видлъ его фотографію, снятую недавно. На немъ, какъ обыкновенно, одна рубашка, но на этотъ разъ онъ весьма некстати въ шляп. Его лицо крупно, но прекрасно; онъ никогда не стрижетъ своихъ волосъ и бороды, и они волнами спускаются на плечи и грудь. На указательномъ пальц его вытянутой руки онъ держитъ изящно сдланную бабочку съ распростертыми крыльями, онъ сидитъ и разсматриваетъ ее. Но эти портреты Вольта Уитмана не длаютъ его сочиненій боле литературными и они въ этомъ отношеніи, являются поэтической дисгармоніей. Вольта Уитмана хотли сдлать первостепеннымъ американскимъ народнымъ поэтомъ, но это можно только принять за насмшку. У него совершенно нтъ простоты народнаго писателя, народъ примитивне его.

Въ его язык нтъ затаенной народной крпости, но есть шумливая сила; то тутъ, то тамъ прорывается, словно громъ оркестра, радостный крикъ побдителей, который напоминаетъ утомленному, читателю индйскія военныя пляски. Вообще, при ближайшемъ разсмотрніи всюду встрчаешь этотъ дикій танецъ словъ. Поэтъ длаетъ большія усилія, чтобы что-то показать своими стихами, но онъ не можетъ достичь этого безсвязными словами. У него есть стихотворенія, которыя состоятъ только изъ однихъ названій, такъ что каждую отдльную строчку можно было бы принятъ за оглавленіе:

Конецъ! Въ слдующемъ стихотвореніи онъ говоритъ уже совершенно о другомъ. Онъ разсказываетъ намъ, какъ онъ «во время оно поучался, сидя у ногъ сгараго учителя», но теперь старый учитель «будетъ поучаться, сидя у его ногъ».