Чтение онлайн

Государственный мультикультурализм не распространялся на маргинальные группы, например, на рабочих-мигрантов (не состоящих в браке с корейцами), беженцев или этнических корейцев из Китая. Неолиберальная реструктуризация корейской экономики и интеграция в мировой рынок привели к притоку трудовых мигрантов. Если раньше Корея была страной-источником мигрантов, отправлявшей за границу шахтеров, медсестер и рабочих, то теперь она принимала трудовых мигрантов для выполнения работы категории «3D». Поначалу в Южную Корею приезжали низкоквалифицированные одинокие мужчины, но в 1990-х годах в страну стали прибывать и женщины для работы в сфере услуг (например, в ресторанном бизнесе). Возникновение сообществ мигрантов изменило ландшафт Кореи. В квартале Вонгок-дон в городе Ансан (провинция Кёнгидо, расположенная в 40 километрах к югу от Сеула) десятки магазинов и ресторанов обслуживали фабричных рабочих из Юго-Восточной Азии. В квартале Итхэвон района Йонсан-гу рабочие-мигранты из Африки и со Среднего Востока создали этнические анклавы, где они могли посещать самую большую мечеть в Сеуле и покупать халяльную еду. В кварталах Гарибон-дон в районе Куро-гу и Даэрим-дон в районе Йондынпо в Сеуле наблюдается одна из самых высоких концентраций этнических китайцев, работающих на фабриках.

До середины 2000-х годов труд мигрантов регулировался печально известной Системой промышленного стажирования (СПС), которая ставила рабочих в полную зависимость от работодателей, в результате чего им приходилось трудиться в нечеловеческих условиях за мизерную зарплату. Критики даже сравнивали СПС с современным рабством. В 2003 году администрация Но Му Хёна внедрила Систему разрешений на работу — более справедливую и прозрачную схему, которая предоставила трудовым мигрантам те же права, что и корейским рабочим, сократила продолжительность рабочего дня и предусмотрела выплату пособий. Эта система регулировала легальную миграцию и жестко пресекала нелегальную, все работники без документов подлежали аресту и депортации.

В 1994 году правительство Южной Кореи начало рассматривать заявки беженцев на получение убежища. Оно ожидало увидеть северокорейцев, а никак не пятьсот йеменцев, которые в 2018 году покинули свои дома, спасаясь от гражданской войны, и высадились на острове Чеджудо (пункт въезда, не требующий визы, поскольку правительство сочло, что это будет способствовать развитию туризма). Слухи о том, что беженцы — радикальные исламисты, ответственные за исчезновение нескольких жительниц острова, привели к массовым протестам и подаче петиций с требованием отклонить их заявки. Под давлением международного сообщества правительство Южной Кореи разрешило беженцам из Йемена временно остаться на острове по гуманитарным соображениям. Йеменцы не вписывались в государственное представление о мультикультурализме и навлекли на себя гнев большинства южнокорейцев. Вследствие этого безвизовый въезд на Чеджудо был запрещен лицам из нескольких мусульманских стран (Йемен, Пакистан и Сомали).

С тех пор как в 1992 году между Кореей и Китаем были установлены дипломатические отношения, самую большую долю иммигрантов в Южную Корею составляют этнические корейцы из Китая (в РК их называют чосонджоками), которых открывающиеся на Юге экономические перспективы побудили следовать за своей «корейской мечтой». Рабочие могли заработать здесь в четыре-шесть раз больше, чем в Китае. К тому же, будучи этническим меньшинством в КНР, чосонджоки (как правило, имеющие высокий уровень образования) беспокоились о росте напряженности в отношениях с коренными жителями страны и тосковали по родине. К 2016 году, по данным Иммиграционной службы Кореи, на Юге проживало около 800 000 китайцев корейского происхождения. Как ни парадоксально, этническая принадлежность, семейные узы и знание языка отнюдь не упростили для чосонджоков процедуру получения гражданства; более того, они столкнулись с куда большим количеством препятствий при получении вида на жительство и разрешения на работу, чем американцы корейского происхождения или усыновленные корейцы, которым для получения заветной визы F-4 172 было достаточно предъявить доказательства своего происхождения. Ссылаясь на проблемы рынка, государство перевело чосонджоков (которые все еще являлись гражданами Китая) в статус временных рабочих-мигрантов, ограничив количество выдаваемых им въездных виз H-2 173 . Чувствующие себя преданными и нежеланными, трудовые мигранты чосонджоки также столкнулись с дискриминацией на рабочем месте, они были вынуждены выполнять низкооплачиваемую, низкоквалифицированную работу, в то время как американцы корейского происхождения пользовались множеством привилегий. Первоначальный интерес южнокорейцев к судьбе двух миллионов этнических корейцев, проживающих в Китае, быстро угас под влиянием негативных стереотипов о чосонджоках, которые создали собственные анклавы и стали активно отстаивать свои права. Преступления, совершенные чосонджоками, часто становятся объектом пристального внимания СМИ, как, например, «дело об убийстве в Сувоне», когда в апреле 2012 года О Вон Чун (O Wonchun) изнасиловал и убил двадцативосьмилетнюю женщину, после чего изуродовал ее тело. Представление о чосонджоках как о закоренелых преступниках, занимающихся наркотрафиком, торговлей людьми и органами, стало центральной темой триллера режиссера На Хон Чжина (Na Hongjin, 1974 г. р.) «Желтое море» (The Yellow Sea, 2010). Шокирующее насилие и «реки крови» (цитируя рецензию газеты New York Times) вызвали возмущение китайцев корейского происхождения, которые осудили столь грубое стереотипирование ради коммерческой выгоды. Холодный прием, оказанный им в южнокорейском обществе, заставил чосонджоков с ностальгией вспоминать о прежней жизни в Китае, хотя большинство из них все же не планируют возвращаться обратно.

Некоторые чосонджоки предпочли остаться в Китае, где им удалось найти свою нишу. Например, Цзинь Син (Ким Сон), одна из первых немногочисленных женщин-трансгендеров, официально признанных китайским правительством женщиной, известна в народе как «Цзинь Син, транссексуальная звезда танца». Цзинь родилась 13 августа 1967 года в Шэньяне, провинция Ляонин, в семье этнических корейцев. Ее отец был корейцем во втором поколении, а мать — беженкой, прибывшей в страну в 1950-х годах. Как и другие корейцы, она училась в одной из местных школ для корейцев в Шэньяне, провинциальном городке в северо-восточном Китае. Жизнь Цзинь изменилась в 1987 году, когда ее отобрали для участия в интенсивной программе обучения современному танцу, которая включала мастер-классы (спонсируемые Американским танцевальным фестивалем 174 ) под руководством пионеров современного танца — Марты Грэм и Хосе Лимона, ставших ее будущими наставниками. Блестяще исполнив среднеазиатский этнический танец, Цзинь Син выиграла стипендию на обучение в Нью-Йорке, где она боролась с гендерной дисфорией 175 . После нескольких лет выступлений в Америке и Европе в 1994 году Цзинь решила вернуться домой. Решение сделать операцию по смене пола в Китае было продиктовано ощущением, что именно там ее настоящий дом, что Китай станет безопасной средой, где она сможет расцвести как женщина. Авангардная арт-сцена в Пекине стала идеальной платформой, где Цзинь смогла публично разобраться со своими чувствами перед операцией. В ходе экспериментального театрального шоу «О СПИДе» (англ. About AIDS) она смогла обсудить с симпатизирующей ей аудиторией свою заветную мечту стать женщиной. Чтобы оформить все официально, ее отец, офицер китайской армии, помог Цзинь Син получить новое удостоверение личности, где был указан ее самоидентифицированный пол. Цзинь усыновила троих детей и вышла замуж за немецкого бизнесмена, живущего в Шанхае. Будучи этнической кореянкой, Цзинь тем не менее считает основой своей идентичности китайскую национальность. О корейских корнях она упоминает лишь тогда, когда объясняет «корейскую ритмику движений» своего танца влиянием друзей ее матери, или же вспоминает о расовой дискриминации, которой подвергалась в детстве. Будучи знаменитостью национального масштаба, владеющей собственной танцевальной компанией и участвующей в популярных телевизионных шоу, таких как «Ты думаешь, что умеешь танцевать?» (So You Think You Can Dance) 176 , Цзинь не видит нужды иммигрировать в Южную Корею, куда мечтают перебраться многие граждане Китая.

В 2014 году Республика Корея стала третьим по популярности направлением для туристов с материкового Китая после Гонконга и Макао. Ежегодно в РК из КНР приезжает более шести миллионов китайских туристов. Такой поток объясняется тем, что правительство острова Чеджудо придерживается безвизовой политики и предоставляет статус постоянного жителя каждому китайцу, который приобрел недвижимость стоимостью не менее 500 миллионов южнокорейских вон. Этот статус предоставляет право на те же медицинские и образовательные льготы, что и обычным южнокорейцам — весьма заманчивый стимул для богатых. Хотя китайские инвестиции в недвижимость, несомненно, способствовали развитию экономики острова Чеджудо, жители возмущены тем, какой вред окружающей среде нанесла чрезмерная застройка, а также ростом цен на недвижимость. Чтобы удовлетворить потребности китайских покупателей, район Мёндон в Сеуле был превращен в Мекку косметической продукции и других товаров. Теперь повсюду можно встретить рекламу на китайском языке и продавцов, владеющих китайским, а цены на аренду жилья в этой части центрального Сеула резко взлетели. Торговцы Мёндона и других районов города более года терпели серьезные убытки, а бесчисленные предприятия потеряли миллионы долларов после того, как Китай временно запретил групповые туры в Южную Корею из-за того, что РК разрешила разместить на своей территории американский противоракетный комплекс подвижного наземного базирования THAAD (Terminal High Altitude Area Defense, букв. «противоракетный комплекс подвижного наземного базирования для высотного заатмосферного перехвата ракет средней дальности»), который китайцы считают угрозой своей национальной безопасности.

После нормализации дипломатических отношений между Китаем и Южной Кореей в 1992 году южнокорейцы начали устраиваться на работу в китайские корпорации и переезжать в КНР, создавая сообщества экспатриантов в Пекине, Даляне, Шанхае и Циндао. Чтобы их дети смогли получить качественное образование, в период с 1997 по 2003 год в Яньбяне, Пекине, Шанхае, Тяньцзине, Яньтае, Циндао и Даляне были созданы семь корейских международных школ, признанных правительством РК. Эти школы стали привлекательной альтернативой для родителей, которые хотели уберечь детей от чрезмерного давления системы конкурсных экзаменов на родине. Более того, преподавание английского и китайского языков, предлагаемое в этих школах, а также низкая стоимость обучения и жизни в целом по сравнению с Сеулом — таковы основные факторы, притягивающие корейцев в материковый Китай. Сегодня Китай также является домом для многих северокорейских беженцев, партийных чиновников, торговцев, нанятых правительством официанток и контрактных рабочих. В частности, город Даньдун является воротами в мир для Северной Кореи. С главной магистрали Даньдуна виден северокорейский город Синыйджу на другом берегу реки Ялуцзян. Почти 70 % всей торговли в Северной Корее и за ее пределами осуществляется между этими двумя городами, а в Даньдуне легально работают более 20 тысяч северокорейцев, занятых в основном в швейной промышленности, машиностроении и рыболовстве. Свидетельством гибридности этого места являются многочисленные вывески на китайском и корейском языках. Всякий раз, когда северокорейцы взрывают бомбу или запускают ракету, жесткие санкции ООН непременно сказываются на жителях Даньдуна.

В эпоху глобализации новая К-субимперия стала привлекать иммигрантов, стремящихся заключить брак или найти работу, а ее собственные граждане уезжают в такие страны, как Китай, чтобы трудиться в корпорациях. Пересечение границ в обоих направлениях бросает вызов идентичности некогда моноэтнической нации, поскольку отдельные граждане, общественные группы и государство начали бороться за определение гражданства, прав и привилегий, что привело к появлению новых расовых и классовых иерархий в корейском обществе.

Когда 25 февраля 2012 года Пак Кын Хе (Park Geun-hye, 1952 г. р.) была избрана первой женщиной-президентом РК в мире политики, где доминируют мужчины, казалось, что Южная Корея наконец-то вышла на новый уровень демократии. Однако, опора Пак на жестких консерваторов, олицетворяющих диктаторское правление ее отца, Пак Чон Хи, ее отказ взять на себя ответственность за трагическое крушение парома «Севоль» (Sewol), в результате которого погибло около трехсот человек (в основном школьники), а также коррупционный скандал, ключевой фигуранткой которого стала Чхве Сун Силь (Choe Sunsil, 1956 г. р.) — все это привело к краху ее карьеры, импичменту и тюремному заключению. Отступление Пак Кын Хе от основ демократии, за которые так долго велась борьба (например, свободы слова), всколыхнуло горькие воспоминания о диктатуре ее отца и стало отрезвляющим напоминанием о том, что, несмотря на стремительный экономический подъем, демократические институты Южной Кореи остаются хрупкими и уязвимыми.

Пак, дочь южнокорейского диктатора, который дольше других оставался у власти, пришла в политику в возрасте двадцати двух лет, взяв на себя роль первой леди после убийства своей матери в 1974 году. В 1998 году она была избрана в Национальное собрание Республики Корея и дважды возглавляла правящую партию, после чего стала президентом страны, за что горячие сторонники прозвали ее «самоотверженной дочерью», а критики — неприступной «ледяной принцессой». Консерваторам, ностальгирующим по авторитарному режиму Пак Чон Хи, она представлялась продолжательницей дела отца, особенно учитывая ее предвыборные обещания заняться экономическим планированием и провести реформы. Сторонники восхищались стойкостью Пак Кын Хе после того, как фанатик полоснул ее ножом по лицу как раз в тот момент, когда она собиралась произнести речь в поддержку кандидата на пост мэра О Се Хуна (O Sehun, 1961 г. р.). Другие считали ее слишком скрытной, неспособной к общению и прозвали «Марией-Антуанеттой» (что по-корейски звучит как — «мал э ан тон ан э»).

Неспособность Пак выразить сочувствие семьям, потерявшим детей на пароме «Севоль», затонувшем 16 апреля 2014 года (она возложила ответственность за трагедию не на свое правительство, а на транспортную систему), спровоцировала волну гневных призывов объявить ей импичмент. На борту парома находилось 475 пассажиров, 339 из них — учащиеся и учителя средней школы Танвон, направлявшиеся на экскурсию на остров Чеджудо. Паром, совершивший «необоснованный внезапный поворот», начал опрокидываться и подал первый сигнал бедствия в 9 часов утра, а к 10:23 утра полностью затонул. В результате чего погибли 304 человека, из них 261 — школьники и учителя. Капитан парома посоветовал пассажирам оставаться в своих каютах, после чего скрылся с места происшествия, а диспетчер береговой охраны, прибывший на место крушения, не предпринял надлежащих мер по эвакуации пассажиров, оставшихся в каютах. Поняв, что помощи ждать неоткуда, дети стали отправлять родителям текстовые сообщения и видео с отчаянными мольбами о помощи и прощаниями. Расследование показало, что береговая охрана больше заботилась о юридической ответственности и соблюдении субординации, чем о судьбах оставшихся на борту людей. Они подобрали лишь покинувший судно экипаж.