Чтение онлайн

Еще одна форма культурного капитала, необходимая Корее в ее борьбе за глобальное влияние — это владение английским, гарантирующее успех на рынке труда. Потенциальные работодатели обычно требуют от соискателей сдачи TOEFL (тест по английскому языку как иностранному) или TOEIC (тест по английскому языку для международного общения в деловой среде), чтобы продемонстрировать уровень владения языком. В 1997 году Министерство образования сделало обязательным изучение английского языка в начальной школе, но родители продолжали вкладывать средства в дополнительные занятия по этому предмету. Согласно отчету Института экономических исследований Samsung 2008 года, корейцы ежегодно тратили около пятнадцати триллионов вон ($15,8 млрд) на изучение английского языка. Кроме того, более сорока тысяч школьников вместе со своими матерями переехали в англоязычные страны, такие как Австралия, Канада, Индия, Малайзия, Новая Зеландия, Филиппины, Сингапур и США, а их отцы остались дома. Движимые желанием дать своим детям преимущество в виде владения английским языком, эти семьи «диких гусей» 142 изменили традиционные схемы миграции, что потребовало больших финансовых, социальных и психологических затрат. Перебравшись на Запад, им приходится иметь дело с целым рядом эмоциональных проблем. Корейские студенты, составляющие третью по величине группу иностранных студентов в США, ощущают себя аутсайдерами, столкнувшись с чуждыми им культурными ценностями и языковым барьером, особенно в начале обучения за рубежом. Исследования показали, что они реже обращаются к психотерапевтам для лечения таких состояний, как депрессия и тревога, из-за социальной стигмы и культурного дискомфорта, связанного с обращением за помощью. Пары, живущие в разлуке, чувствуют, что отдаляются друг от друга, но оправдывают свое решение тем, что их долг — пожертвовать своим счастьем ради блага детей.

Зацикленность корейцев на дипломах об образовании и стремление добиться успеха привели к двум крупным инцидентам, потрясшим академический мир. В 2007 году, вскоре после того, как Син Чон А (Sin Jeong-a, 1972 г. р.) назначили одним из кураторов биеннале 2008 года в Кванджу, Университет Тангук обвинил ее в подделке диплома доктора наук Йельского университета, что вызвало скандал национального масштаба. Пресса изображала ее коварной соблазнительницей, которая воспользовалась связями своего влиятельного любовника Пён Ян Гёна (Byeon Yanggyun, 1949 г. р.), бывшего секретаря президента Но Му Хёна и выпускника Йельского университета, для получения государственного финансирования, которое помогло ей сделать карьеру и стать воплощением успешной кореянки. А тем временем Хван У Сок (Hwan Useok, 1953 г. р.), профессор териогенологии 143 и биотехнологии Сеульского национального университета, тоже оказался втянут в глобальный скандал. В 2004 и 2005 годах сфальсифицированные результаты его экспериментов по изучению стволовых клеток появились в таких известных научных журналах, как Science. Хвана, прежде считавшегося гордостью Кореи, обвинили в растрате и нарушении законов биоэтики и уволили из университета.

Эти два нашумевших случая свидетельствуют не только о сильном давлении на ученых, от которых требуют достижений мирового уровня, но и о проблеме плагиата и подделок в Республике Корея. Южная Корея имеет долгую историю производства фальсификата, от поддельных костюмов Пьера Кардена в Мёндоне в 1970-х годах до фальшивой продукции Nike и Adidas в 1980-х. Производители контрафакта в таких районах, как Тондэмунгу 144 процветали до недавнего времени, пока правительство не начало пресекать нарушения прав интеллектуальной собственности, что, в свою очередь, вытеснило пиратство за пределы РК, в такие страны, как Китай и Вьетнам, где корейские производители подделок продолжают промышлять на одном из крупнейших рынков контрафакта в мире. Так что многие ученые не считали зазорным мошенничество в «Республике Подделок». Взять, к примеру, множество незавершенных споров в области интеллектуальной собственности и авторского права, в частности, судебное преследование Samsung за нарушение патентного права (несмотря на подписание многочисленных международных договоров об интеллектуальной собственности) и признание американским судом в августе 2012 года Samsung виновной в копировании дизайна Apple iPhone. В условиях высокой конкуренции на академическом рынке труда и крайне ограниченного набора вакансий в элитных учебных заведениях плагиат и фальсификация приобретают все более угрожающие масштабы и изощренные формы, как мы сможем убедиться на примере Син Чон А и Хван У Сока.

Син Чон А прежде уже оказывалась в центре внимания прессы. В 1995 году двадцатитрехлетняя Син была в числе выживших, извлеченных из-под обломков торгового центра Сампун 145 после восьмичасового пребывания в ловушке. Это было одно из самых смертоносных обрушений зданий до теракта 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке. Катастрофа в Сеуле унесла жизни 502 человек, еще 937 получили ранения. Подобно подростку-аферисту Фрэнку Абигнейлу из биографической криминальной драмы 2002 года «Поймай меня, если сможешь» (англ. Catch Me If You Can) с Леонардо Ди Каприо в главной роли, Син благодаря дружбе с арт-дилерами и меценатами, а также наличию двух поддельных дипломов об окончании Канзасского и Йельского университетов смогла получить престижнейшую работу в художественном музее Кумхо в Сеуле в 1997 году. Подавая заявление на должность ассистента профессора в Университете Тангук, Син представила статью «Гийом Аполлинер: Вдохновитель примитивизма, Пикабиа и Дюшана» 146 , которая, как выяснилось впоследствии, оказалась копией докторской диссертации греческой исследовательницы Екатерини Самалтану-Циакма (Ekaterini Samaltanou-Tsiakma), которую та защитила в Университете Вирджинии в 1981 году. К 2002 году Син стала главным куратором художественной галереи современного искусства Сонкок, одной из лучших в Сеуле. А тем временем сотрудники факультета искусств университета Тангук заподозрили 147 , что Син Чон А не проходила обучение в Йельском университете. Когда представители последнего подтвердили, что диплом Син — подделка, к их удивлению, Университет Тангук в 2008 году подал иск на пятьдесят миллионов долларов против Йельского университета, предъявив суду отправленный сотрудником этого учебного заведения факс, подтверждающий подлинность диплома Син Чон А (который оказался административной ошибкой). Расследование показало, что Син поднялась на вершину мира науки и искусства, имея лишь школьный аттестат, что стало очередным подтверждением коррумпированности элиты и царящего в этой среде кумовства. Пикантные фотографии ее любовника — ближайшего помощника президента Но Му Хёна — прояснили, как именно Син удалось занять столь престижные должности. В итоге Син Чон А отделалась мягким приговором: восемнадцать месяцев тюремного заключения за подделку документов и присвоение денег художественной галереи Сонкок.

Аналогичное фиаско потерпел еще один профессор — Хван У Сок, которого перестали считать национальным героем после того, как журнал Nature обвинил его в фабрикации доказательств успешного клонирования эмбриональных стволовых клеток человека, опубликованных в престижном журнале Science в 2004 и 2005 годах. В отличие от Син Чон А, дипломы Хвана были настоящими, однако в ходе своих исследований он дерзко пренебрег всеми законами биоэтики. Хван получил степень магистра в области ветеринарной медицины и доктора териогенологии в Сеульском национальном университете. Проработав некоторое время в Университете Хоккайдо, в 1986 году он вернулся в свою альма-матер. Стремительный взлет Хвана к славе начался в 1999 году, когда он заявил об успешном клонировании коровы — потрясающее достижение, хотя и ничем не подтвержденное. В мае 2004 года Хван опубликовал новую статью в журнале Science, в которой утверждал, что он и его коллеги совершили биотехнологический прорыв, создав одиннадцать линий человеческих эмбриональных стволовых клеток из 185 яйцеклеток, после чего получил множество грантов от Министерства науки и технологий и других ведомств. Вскоре Хван возглавил только что построенный Всемирный банк стволовых клеток (англ. World Stem Cell Hub) при Госпитале Сеульского национального университета и приобрел репутацию национального героя. Возможность извлечения стволовых клеток из клонированного человеческого эмбриона была революционной и давала шанс на разработку новых методов лечения травм спинного мозга и болезни Альцгеймера. Хван вновь потряс весь мир, когда в 2005 году представил вниманию общественности Снуппи 148 , первую клонированную собаку, щенка породы афганская борзая, которого журнал Time назвал «Изобретением года».

1 июня 2005 года Лю Ён Чжун (Ryu Yongjun), научный сотрудник одной из лабораторий Хвана, отправил корейской телевизионной сети MBC (Munhwa Broadcasting Corporation) письмо по электронной почте, в котором сообщал о мошенничестве, а телешоу PD Sucheop провело журналистское расследование и выпустило в эфир две программы, посвященные исследовательским проектам Хвана. Прозвучали обвинения, что ученый не только cфабриковал доказательства, но и принуждал женщин из своей исследовательской группы становиться донорами яйцеклеток. Коллега Хвана, Джеральд Шаттен из Питтсбургского университета, потребовал, чтобы Science удалила его имя из статьи, которая, по его словам, была недостоверной и неэтичной. Скандал принял драматический оборот, когда соратник Хвана, Но Сын Иль (No Seung-il), сообщил СМИ о том, что девять из одиннадцати линий стволовых клеток были дефектными из-за загрязнения и подмены. Независимая комиссия пришла к выводу, что Хван намеренно сфабриковал результаты, опубликованные в журнале Science; генетическая эквивалентность клонированных стволовых клеток и ДНК пациентов, на основе которой они якобы были созданы, так и не была установлена. Комиссия обвинила Хвана в фальсификации данных и нарушении этических норм, что нанесло серьезный урон престижу научного сообщества Южной Кореи.

Несмотря на то, что Хван У Сок публично признался в нарушении этических норм, сотни южнокорейских женщин в знак поддержки выразили желание пожертвовать свои яйцеклетки для исследования стволовых клеток. Сторонники Хвана даже создали веб-сайт, где в режиме онлайн принимаются заявки от потенциальных доноров, число которых в начале декабря 2005 года достигло 725. Для них Хван — южнокорейский Альберт Эйнштейн, несомненно достойный выпущенной в его честь в 2005 году марки с изображением силуэта человека, встающего из инвалидного кресла. Чтобы спасти свою репутацию, Сеульский национальный университет уволил ученого за нарушения биологической этики в 2006 году. Затем Центральный суд Сеула приговорил его к двум годам тюремного заключения условно за растрату выделенных на исследования средств и нелегальное приобретение человеческих яйцеклеток, а также запретил Хвану в дальнейшем заниматься изучением человеческих стволовых клеток. Сегодня, несмотря на подмоченную в научных кругах репутацию, Хван У Сок продолжает клонировать крупный рогатый скот и умерших домашних животных в своей лаборатории Sooam Biotech при поддержке ряда компаний из Китая и США.

9 января 2005 года Министерство объединения Республики Корея 149 объявило, что отныне официальным термином для обозначения северокорейских беженцев будет «сэтомин» (люди новой земли) вместо «тальбукча» (люди, бежавшие с Севера), что вызвало возмущение северокорейской стороны. С 1953 года более 27 000 северокорейцев бежали в Южную Корею. В Нью-Малдене, крошечном пригороде Лондона, проживает одна из самых крупных диаспор северокорейцев, причем подавляющее большинство из них — женщины. Их рассказы о побеге с Севера; трудностях, связанных с поиском политического убежища в Великобритании и других европейских странах; а также о причинах нежелания оставаться в Южной Корее в качестве обычных мигрантов демонстрируют, насколько незавидно положение северокорейца в современном мире.

В период с 1961 по 1993 год правительство Южной Кореи относилось к перебежчикам как к национальным героям. Вплоть до 1993 года действовал специальный закон, гарантировавший каждому перебежчику защиту и пакет финансовой помощи, размер которой зависел от его политической и «разведывательной» ценности. После падения «железного занавеса» правительство Южной Кореи изменило свою политику в отношении беженцев из КНДР, что во многом определило то, как южнокорейцы относятся к ним сегодня. В середине 1990-х годов из-за катастрофического голода в Северной Корее в третьи страны (и особенно в Юго-Восточную Азию) через Китай хлынула первая большая волна беженцев; однако у них не было иного выхода, кроме как поселиться в Южной Корее. Получить статус беженца было очень непросто: люди, пересекавшие границу Китая в поисках пищи, не могли претендовать на убежище, поскольку не имели возможности документально подтвердить «преследование», как того требовало УВКБ ООН (Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев). Перебраться на Юг было не менее сложно, поскольку северокорейские беженцы подвергались допросам в Национальной разведывательной службе и Национальном полицейском управлении, а затем их отправляли в Ханавон, закрытое государственное учреждение для переселенцев. Здесь они в течение трех месяцев проходили программу адаптации, после чего государство признавало их пригодными для интеграции в местное сообщество и предлагало различные меры поддержки: от помощи в трудоустройстве до жилищных субсидий и бесплатного медобслуживания.

В 2015 году на Юге проживало около тридцати тысяч северокорейцев, многие из которых бежали из страны из-за голода. Активная южнокорейская пропаганда обещала беженцам свободную и безбедную жизнь, однако на деле выжить на капиталистическом Юге оказалось очень непросто. Несмотря на общее происхождение, десятилетия исторической вражды и радикально разные модели социализации привели к возникновению культурных и социальных барьеров, которые отдалили друг от друга два соседних народа. Жители Южной Кореи редко доверяли приезжим, которых они воспринимали сквозь призму неприязни к КНДР. Такое недоверие вынуждало перебежчиков просить об освобождении от обязательной военной службы (в соответствии со статьей 64 Закона о военной службе), что еще более усугубляло ощущение отчужденности. Чтобы развеять подозрения, перебежчики старались скрыть правду о своем происхождении, имитируя акцент, речь, жесты и манеры своих новых соотечественников. Новоприбывшим также приходилось селиться в малообеспеченных районах, несмотря на щедрые жилищные субсидии и социальные пособия, которые они получали от государства. Неквалифицированные северокорейские женщины, не имевшие работы до того, как они покинули свои дома, столкнулись с серьезными проблемами при поиске работы. Понимая, что в Южной Корее у них практически нет шансов преуспеть и улучшить свое социальное положение, некоторые беженцы решились на повторную иммиграцию, надеясь найти способ попасть в Европу или США (куда им ранее было отказано во въезде) через посредников, что сделало их уязвимыми для вымогательств и сексуального насилия. Более того, поскольку правительство Южной Кореи сразу же признавало северокорейских перебежчиков гражданами Южной Кореи после прохождения социальной адаптации в центре Ханавон, они больше не могли претендовать на статус беженцев. В результате потенциальные принимающие страны обращались с ними как с любыми другими мигрантами, лишая льгот и юридического представительства.

Исключением стала Великобритания, которая принимала беженцев из Северной Кореи, начиная с 2004 года. Однако в 2008 году Пограничная служба Великобритании объявила, что будет депортировать всех перебежчиков из Северной Кореи, которые уже получили убежище на Юге, опасаясь наплыва китайских иммигрантов, выдающих себя за северокорейских беженцев. Сегодня из двадцати тысяч корейцев, сделавших Нью-Малден своим домом, около семисот — северокорейские перебежчики. В 1970-х годах, когда филиалы южнокорейских компаний стали появляться по всему миру, корейских бизнесменов и студентов привлекли в Нью-Малден низкие цены на жилье и относительная близость к Лондону. В 1980-х годах в городе уже проживало так много корейцев, что начал формироваться оживленный Корейский квартал. Многие северокорейцы, оказавшиеся в Нью-Малдене, иммигрировали дважды — сначала переселились на Юг, а затем в Великобританию, страну, которая традиционно поддерживала нейтральные отношения с Северной Кореей. Нью-Малден привлекал их тем, что там было больше двадцати корейских ресторанов, корейский супермаркет, корейскоязычная церковь, владеющие корейским агенты по продаже недвижимости, корейские таксомоторные компании, кафе, норабанг (караоке), пекарня и даже корейская газета. Хотя множество двойных вывесок на английском и корейском языках должны были свидетельствовать о мирном сосуществовании, за идиллическим фасадом скрывались напряженность и дискомфорт, по-прежнему разделявшие корейцев с Севера и Юга. Последние приехали в Англию на работу или для повышения уровня образования, а первые были просто беженцами.