Чтение онлайн

Танец Psy, имитирующий езду на лошади, стал такой же неотъемлемой частью истории поп-музыки, как «Макарена» и «лунная походка» Майкла Джексона. Когда песня «Gangnam Style» находилась на пике популярности в США, ее постоянно крутили во время спортивных мероприятий и в знаменитых телешоу, таких как «The Ellen DeGeneres Show», «Today», «Saturday Night Live» и «MTV Live». В то время как другие лейблы К-pop пытались выйти на американский рынок, вкладывая миллионы долларов в таких артистов, как Wonder Girls, G-Dragon, Rain и CL, и создавая песни на английском языке, Psy сломал все стереотипы, поскольку его песня была на корейском и при этом транслировалась по всему миру. Он проложил путь для BTS, крупнейшего южнокорейского бойз-бэнда с миллионами поклонников по всему свету, который тоже не переводит свои песни с родного языка в угоду англоязычной аудитории.

В отличие от первой корейской волны, основу которой составляли телесериалы, такие как «Зимняя Соната», и видеоигры, культурный экспорт второй волны, начавшейся в 2008 году, включает в себя популярную музыку в стиле K-pop, анимацию (например, вебтуны 162 , о которых речь пойдет ниже) и онлайн-игры, например, Lineage и PUBG (Playerunknown's Battlegrounds). Эти культурные товары, стоящие миллиарды долларов, достигают глобальной аудитории благодаря цифровым технологиям и стратегическому взаимодействию артистов, корпораций и правительства, для которого «корейская волна» — неотъемлемая часть национальной экономики. Последнее время исследователи склоняются к мысли, что «корейская волна» — это новая политика «мягкой силы», которую Южная Корея использует для расширения своего влияния и конкурентоспособности на мировой арене. Подобно тому, как «Зимняя Соната» вызвала увлечение всем корейским, так и «Gangnam Style» пробудил интерес к корейской культуре, еде, индустрии туризма и красоты, причем последняя пропагандирует неолиберальные ценности выбора, самопомощи и расширения прав и возможностей.

При всей кажущейся легкомысленности клип «Gangnam Style» недвусмысленно раскритиковал одержимость корейцев пластической хирургией, макияжем и уходом за кожей. Этот феномен, более известный сегодня как K-beauty — многомиллиардная индустрия, охватившая все мировые рынки. Дебаты о корейских стандартах красоты уже вспыхивали в обществе после выхода таких фильмов, как «200 фунтов красоты» (англ. 200 Pounds Beauty, 2006) режиссера Ким Ён Хва (Kim Yonghwa, 1971 г. р.), адаптации популярной манги (комикса) Юмико Судзуки «Большой успех Канны!» (англ. Kanna’s Big Success!). Фильм мгновенно стал хитом в прокате и был номинирован на несколько национальных кинопремий. По всей стране было продано более шести миллионов билетов, а кассовые сборы превысили $4,1 млн. Фильм рассказывает о жизни Канны, которую сыграла Ким А Чжун (Kim Ajung, 1982 г. р.). Оставаясь за кулисами, девушка поет вместо известной певицы Ами, чей голос куда менее привлекателен, чем внешность. Будучи «певицей-призраком», Канна живет заурядной жизнью и постоянно подвергается насмешкам и дискриминации из-за лишнего веса (она весит 95 килограммов при росте 169 сантиметров). Сексуальный голос позволяет ей анонимно работать оператором службы «секс по телефону», скрывая свою фигуру и предлагая мужчинам на другом конце линии использовать воображение. Пока Канна пела за кулисами, она сильно увлеклась режиссером Сан Чжуном, отец которого владел развлекательной компанией, нанявшей Ами. Друзья Канны, знающие, насколько она талантлива, уговаривают ее сделать пластическую операцию, чтобы привести гротескное тело в соответствие с вкрадчивым, бархатным голосом. После операции Канна возрождается как Дженни, певица, чья дебютная песня «Maria» мгновенно становится хитом. В то время общественное мнение разделилось. Одни критиковали фильм за то, что он позиционирует косметическую хирургию как единственный способ добиться успеха для женщин, не обладающих идеальным телом, тогда как другие, напротив, утверждали, что картина повышает осведомленность о сильном социальном давлении на женщин, вынуждающем их идти под нож ради признания.

Южная Корея завоевала репутацию мировой Мекки пластической хирургии, сделав Каннам одной из самых популярных локаций в Азии благодаря наличию более пятисот эстетических центров. Некоторые занимают целых шестнадцать этажей и пестрят вывесками «До и после», «Возрождение» и «Перерождение». Сегодня по соотношению эстетических пластических операций на душу населения Корея занимает первое место в мире. Процедуры включают в себя не только популярную блефаропластику 163 , но и ринопластику, V-line хирургию (сужение нижней челюсти для получения V-образного овала лица), контурирование лица, остеомию скул, приподнятие носа, инъекции ботокса, «aegyo sal» («улыбка глаз») 164 , создание ямочек на щеках и уменьшение икр. Эти процедуры настолько распространены, что даже несколько президентов, включая Пак Кын Хе (Park Geun-hye, 1952 г. р) и Но Му Хёна, прибегали к услугам пластических хирургов во время своего пребывания у власти.

«Лукизм» 165 , поощряющий дискриминацию на рабочем месте, заставляет корейцев совершенствовать свою внешность, начиная с самого юного возраста. Сегодня типичным подарком корейскому подростку на окончание средней школы является либо рино-, либо блефаропластика, чтобы повысить шансы молодых людей на успешный брак и удачную карьеру. Практически каждый документ обязательно сопровождается фотографией (от заявлений о приеме в колледж или на работу до резюме), что делает людей заложниками внешности с момента вступления во взрослую жизнь. В условиях жесткой конкуренции, как мужчины, так и женщины ощущают потребность изменять свою внешность, тем более что рекламодатели называют инвестиции в «работу над телом» залогом успеха. Выходит, что потребители находятся во власти неолиберального режима красоты, который прикрывается лозунгами свободы выбора и стремления взять судьбу в свои руки.

Стройная фигура K-pop идола не всегда была идеалом красоты в Корее. В период Чосон (1392–1910 гг.) жесткая патриархальная система наряду с конфуцианскими идеалами навязывала соответствующие гендерные стереотипы: образ мужественного и сильного мужчины и покорной женщины. Изучение картин периода династии Чосон свидетельствует о том, что по мнению элиты того времени, обладательницы круглого лба были экономными и добродетельными хозяйками, а тонкие брови в форме полумесяца свидетельствовали о мудрости. Идеальная женщина должна была иметь широкие плечи, глубокий пупок, пышный живот и плоские бедра. В отличие от знатных дам, которые на протяжении дня скрывали свою фигуру шалью, женщины из низших классов скромностью не отличались и спокойно обнажали грудь в общественных местах, например, чтобы покормить ребенка. Самой спорной реформой в мужской моде конца периода Чосон стал Закон о коротких волосах (1896 г.), который предписывал знатным мужчинам (янбанам) обрезать пучок на макушке, признак высокородности и мужественности. Реформа прически многим показалась кощунством и вызвала волну негодования и протестов. Во время японского колониального правления «новая женщина» начала коротко стричься, носить цельнокроенные юбки и пользоваться косметикой, следуя западной моде 1920-х годов. В отличие от традиционной женщины (мудрой матери и хорошей жены), «новая женщина» бросила вызов социальным устоям, публично заявив о своей сексуальности, интеллекте и индивидуальности. Столь эгоистичное потакание тщеславию без учета интересов семьи и колонизированной нации вызвало гнев корейских националистов.

Косметическая хирургия вошла в культуру Южной Кореи во время Корейской войны, когда доктор Дэвид Ральф Миллард, пластический хирург армии США, проводил бесплатные операции по созданию двойного века и занимался реконструктивной хирургией после ранений. Разработанная Миллардом техника блефаропластики заинтересовала секс-работниц на военных базах, которые надеялись привлечь больше клиентов, придав своему лицу более европейские черты. Пластическая хирургия создала новую расовую иерархию, основанную на приведении тела в соответствие с европейскими стандартами красоты. Знаменитости 1970-х годов еще больше популяризировали блефаропластику в культуре, где одинарное веко стало считаться непривлекательными в соответствии с новыми идеалами красоты и эстетики.

За последние десять лет канон мужской привлекательности тоже претерпел значительные изменения, размыв гендерные границы и вобрав в себя как исторические образы, так и современную эстетику. Во времена династии Силла хваран («цветущий юноша)» 166 из знатной буддийской семьи принадлежал к военному сословию (57 г. до н. э. — 935 г. н. э.) и славился воинской доблестью и физической красотой, которую подчеркивали косметикой и красивой одеждой. Современные «цветущие юноши», впервые появившиеся в сериале «Мальчики краше цветов» (Boys over Flowers, 2009), не были воплощением мужественности или воинственности, которые боготворили предыдущие поколения, а вместо этого популяризировали андрогинный образ. Чтобы добиться утонченности черт, потребовалось изменить цвет волос, тщательно ухаживать за кожей и регулярно пользоваться косметикой. К 2011 году южнокорейские мужчины потратили 495,4 миллионов долларов на средства по уходу за кожей, что составляет примерно 21 % от общемирового объема продаж, поскольку за последнее десятилетие идеал «цветущего юноши» прочно вошел в популярную культуру и модную индустрию. Другой чрезвычайно популярный сериал, «Потомки солнца» (Descendants of the Sun, 2016), породил новый эталон мужской красоты — «спорносексуала». Этот термин был введен Марком Симпсоном для описания мужчин, которые не вылезают из спортзалов, чтобы стать похожими на звезд спорта и порнографии. Сегодня эти два идеала слились воедино: безупречное андрогинное лицо и накачанное тело с рельефным прессом, бицепсами и другими мускулами. «Новый мужчина» должен быть в прекрасной физической форме, что вписывается в рамки неолиберализма, который создает индивидуализированные личности посредством диеты, фитнеса, управления телом 167 и косметической хирургии, поощряя саморазвитие или то, что корейцы назвали бы благополучием. Произошедшие в образе жизни изменения повлияли на то, как мужчины и женщины воспринимают себя и свое тело.

Зацикленность на внешности вызвала критику как внутри страны, так и за ее пределами. Южнокорейские феминистские организации, такие как Womenlink, провели ряд кампаний под названием «Люби свое тело», чтобы повысить осведомленность о том, как лукизм препятствует достижению гендерного равенства. По иронии судьбы, эти кампании непреднамеренно развили неолиберальную повестку дня о самоменеджменте. В Соединенных Штатах общественные дискурсы окрашены в расовые тона, корейских женщин здесь осуждают за «попытки стать белыми» и однообразие внешности. Когда Опра Уинфри исследовала жизнь тридцатилетних женщин в своей программе «Вокруг света с Опрой» в 2004 году, она сказала Лизе Линг, что не понимает, зачем корейские женщины прибегают к косметической хирургии, если после всех этих процедур они «все равно выглядят как кореянки». Исследователи постколониального феминизма отмечают, что этот дискурс изображает кореянок невежественными объектами манипуляции (из-за их желания быть похожими на европеек), противопоставляя их западным женщинам, которые принимают свое тело таким, как есть. Более того, один из исследователей отмечает, что подобная критика скорее обусловлена не осуждением мотивов кореянок, а беспокойством по поводу стремительной европеизации Кореи и усилением ее геополитического влияния.

Вопреки критике, Южная Корея воспользовалась «корейской волной» и штурмом взяла мировой рынок косметической хирургии. Медицинский туризм, который правительство считает важным фактором роста, пережил настоящий бум благодаря привлечению туристов из Азии, желающих стать похожими на прекрасных звезд К-pop. Правительство Южной Кореи смягчило правила работы лечебных учреждений и упростило процесс получения виз для иностранных пациентов, которые в основном приезжают из стран Ближнего Востока, Китая, Юго-Восточной Азии и России. В недавнем отчете о медицинском туризме, подготовленном Министерством здравоохранения и социального обеспечения Южной Кореи, говорится, что к 2022 году государство планирует принять около миллиона медицинских туристов. Воспроизведение лиц K-pop звезд по всему миру — это пугающее следствие агрессивного маркетинга достижения корейского эталона красоты посредством работы над внешностью.

Говоря о культуре современной Южной Кореи, невозможно не упомянуть кофе. Потребление кофе в стране начало стремительно расти после того, как в 1999 году на рынок вышла компания Starbucks. Она открыла свое первое кафе возле Женского университета Ихва и познакомила корейцев с Американо — эспрессо, разбавленного горячей водой. Первым ценителем кофе в Корее стал император Коджон (Gojong, 1852–1919). Этим бодрящим и вызывающим привыкание напитком его угощала Антуанетта Зонтаг, невестка российского посла, когда в 1896 году после первой японо-китайской войны Коджон скрывался в российском посольстве в Сеуле. В 1950-х годах американские солдаты познакомили корейцев с дешевым растворимым кофе, и дабанги (кофейни), впервые появившиеся в квартале Хонмачи (современный Мёндон) в колониальный период, начали открываться и в других районах Сеула, от Чонногу до Чхунмуро и Тэханно. Эти кафе, в которых работали привлекательные женщины, стали излюбленным местом встреч для бизнесменов, студентов, художников, а впоследствии и влюбленных. В 1959 году по всей Корее насчитывалось уже более десяти тысяч кофеен, треть из которых находилась в Сеуле. А к 1976 году компания Dongsuh Foods монополизировала рынок растворимого кофе благодаря пакетикам со смесью кофе, сахара и сливок, сделав Южную Корею крупнейшим потребителем растворимого кофе в мире к 1980-м годам.