Чтение онлайн

Я ждал продолжения, но, видя, что объяснять он не спешит, спросил:

–  Почему?

–  В нем есть кое-что помимо чисто актерской игры.
– Конрад помолчал, подбирая слова.
– Понимаешь, дорогуша, даже мне, старому цинику, эти страдания показались чересчур настоящими.

Я ничего не сказал. Конрад взглянул на меня.

–  Обычно ведь ты не любишь раскрываться, верно? Ну вот, дорогуша, а на этот раз…

Я поджал губы. Я прекрасно знал, что я сделал. Я знал это еще тогда, в процессе съемки. Я только надеялся, что ни у кого не хватит проницательности это заметить.

–  Как ты думаешь, критики увидят то, что увидел ты?
– спросил я.

Конрад кривовато улыбнулся:

–  Ну а как же? Лучшие, во всяком случае.

Я уныло разглядывал ковер. Играть слишком хорошо, пропускать эмоции через себя и заставлять аудиторию чувствовать то же, что и ты, - это все равно что раздеваться на публике. Даже хуже. Это значит позволить всему свету заглядывать тебе в душу.

Чтобы суметь воспроизвести чувство так, что другие его поймут, а может, даже ощутят впервые в жизни, надо иметь представление о том, как это бывает на самом деле. Показывать, что ты это знаешь, - значит признаваться, что с тобой такое бывало. Человеку, по природе скрытному, не так-то просто раскрываться. А если не научишься раскрываться, никогда не станешь великим актером.

Я - не великий актер. Опытный - да, популярный - конечно, но, если не научусь выставлять себя напоказ, ничего великого я не создам. В том, чтобы раскрываться в роли дальше определенного предела, мне всегда чудилось нечто нездоровое. Когда я рискнул сделать это в машине, я просто рассчитывал, что мое «я» будет незаметно за испытаниями, которые переживает персонаж фильма.

Я сделал это из-за Ивена. Скорее в пику ему, чем для того, чтобы угодить. Есть грань, переступать которую актер может только по своей воле. Ни один режиссер не имеет права этого требовать. А я шагнул далеко за эту грань.

–  О чем ты думаешь?
– поинтересовался Конрад.

–  Впредь я буду строго придерживаться рамок актерской игры. Как и раньше.

–  Ты трус, дорогуша!

–  Да.

Конрад стряхнул пепел.

–  Если ты выполнишь свою угрозу, все будут очень недовольны.

–  Еще бы!

–  Гм-гм… - Конрад покачал головой.
– После того, как они попробуют настоящего, лопать эрзац уже никого не заставишь.

–  Прекрати глушить мартини!
– сказал я.
– Оно внушает тебе идиотские мысли.

Я прошел через комнату, надел пиджак, положил в карманы бумажник и ежедневник.

–  Пошли в бар.

Конрад послушно выбрался из кресла.

–  Вечно прятаться от самого себя невозможно, дорогуша.

–  Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

–  Не-ет, дорогуша, - сказал Конрад.
– Именно что тот.

Приехав на следующий день на скачки в Джермистон, я обнаружил, что на воротах меня ждут не только обещанные бесплатные билеты от Гревилла Аркнольда, но еще и ипподромовский служащий - тоже с бесплатными билетами и приглашением на ленч от имени председателя Жокейского клуба.

Я послушно отправился следом за служащим. Он провел меня в большую столовую, где за длинными столами уже сидели человек сто. Все семейство ван Хурен, включая угрюмого Джонатана, занимало места за столом, расположенным ближе к двери. Увидев меня, ван Хурен встал.

–  Мистер Клагвойт, это Эдвард Линкольн!
– сообщил он человеку, сидящему во главе стола, а мне объяснил: - Мистер Клагвойт - наш председатель.

Клагвойт встал, пожал мне руку, указал на свободный стул слева от себя, и мы все уселись.

Виви ван Хурен, в зеленой шляпке с широкими полями, сидела напротив меня, по правую руку от председателя. Рядом с ней сидел ее муж. Слева от меня сидела Салли ван Хурен, а дальше - ее брат. Похоже, все семейство было хорошо знакомо с Клагвойтом. У председателя было много общего с ван Хуреном: та же внешность богатого и солидного человека, та же уверенность в себе, такое же грузное тело и острый ум.

Когда завершился обмен любезностями, традиционными вопросами и замечаниями («Как вам нравится Южная Африка?», «Лучше «Игуана-Рок» гостиницы не найти», «Надолго ли вы здесь?»), разговор, естественно, обратился к теме, занимавшей умы всех присутствующих: к лошадям.

Ван Хурены держали жеребца-четырехлетку, который месяц назад пришел третьим в Данлопском золотом кубке, но сейчас, во время относительного затишья, они решили дать ему передышку. Клагвойт владел двумя трехлетками. Оба они выступали в сегодняшних скачках, но ничего особенно выдающегося от них не ждали.

Мне без особого труда удалось перевести разговор на лошадей Нериссы, а от них - на Гревилла Аркнольда. Я как бы исподволь начал расспрашивать, какая у него репутация как у человека и как у тренера.

Ван Хурен и Клагвойт оба были не из тех людей, которые выложат вам напрямик все, что думают. Но Джонатан, подавшись вперед, выдал:

–  Хамоватый ублюдок с руками, тяжелыми, как золотые слитки!

–  Надо будет сказать Нериссе, когда вернусь, - заметил я.

–  Тетя Портия всегда говорила, что он умеет обращаться с лошадьми!
– вступилась за тренера Салли.

–  Ага. Умел когда-то, - возразил Джонатан.

Ван Хурен взглянул на него - не без усмешки, - но тем не менее умело перевел разговор на другую тему, явно опасаясь, как бы Джонатан не дошел до прямых обвинений.

–  Знаете, Линк, ваш Клиффорд Венкинс вчера звонил нам и предлагал билеты на вашу премьеру.

Похоже, ван Хурена это позабавило. Я с удовольствием отметил, что он позволил себе опустить официальное «мистер». Возможно, через пару часов дойдет даже до того, что мы будем называть друг друга по имени.

–  Видимо, хотел загладить свою резкость.

–  Полагаю, он наконец потрудился выяснить, кто вы такой, - заметил Клагвойт, который, очевидно, знал всю историю.

–  Ну, это всего лишь… э-э… боевик, - сказал я.
– Боюсь, вам будет неинтересно.

Ван Хурен насмешливо усмехнулся:

–  По крайней мере, вы не сможете обвинять меня, что я порицаю то, чего не видел.

Я улыбнулся в ответ. Да, деверь сестры Нериссы определенно приятный человек.

Мы покончили с великолепным ленчем и пошли смотреть первую скачку. Жокеи уже садились в седла, и Виви с Салли бросились к букмекерам, чтобы поставить парочку рандов.

–  Ваш приятель Венкинс говорил, что будет здесь сегодня, - сообщил ван Хурен.

–  О господи!

Ван Хурен хмыкнул.