Чтение онлайн

Итак, все усилия Фичино создать христианскую "платоновскую теологию", со всеми его "древними богословами" и "магами", с христианским платонизмом и с робкими обращениями к магии, – ничего не стоили в глазах Джордано Бруно. Всем сердцем восприняв магическую египетскую религию "Асклепия" (и пренебрегая общепризнанными предвосхищениями христианства в Герметическом своде), он счел ее истинной неоплатонической теургией и экстазом, восхождением к Единому. И так оно и было на самом деле, поскольку герметический Египет – это Египет в интерпретации позднеантичных неоплатоников. Но проблему Бруно нельзя решить, просто приравняв его к позднеантичному неоплатонику, адепту египетских мистерий. Он все же воспринял весь огромный механизм, запущенный Фичино и Пико, со всей его эмоциональной силой, кабалистическими и христианскими ассоциациями, синкретизмом из всех философий и всех религий – средневековых и античных, с его магией.

Более того – и в этом, на мой взгляд, одна из самых существенных черт Джордано Бруно – его деятельность пришлась на конец XVI века, когда религиозная нетерпимость проявлялась самым чудовищным образом и когда религиозный герметизм казался путем к терпимости или к примирению сражающихся сект. В десятой главе мы видели, что у христианского герметизма было много вариантов – и католических, и протестантских, – в большинстве своем избегающих магии. И вот появляется Джордано Бруно – он целиком принимает магический египетский герметизм. Он призывает к своего рода египетской Контрреформации, он возвещает возврат к Египту и предлагает некое новое решение всех религиозных проблем. И при этом он призывает и к нравственной реформе, ставя на первый план добрые дела и этику общественного служения. Оказавшись в постреформационном Оксфорде, этот бывший доминиканский монах видит вокруг себя грандиозные руины средневекового прошлого и оплакивает уничтожение того, что сделали его предшественники по ордену, философия, филантропия и магия которых ныне – предмет поругания.

Где еще можно увидеть подобное сочетание религиозной терпимости, сердечной привязанности к средневековому прошлому, идеи служения ближним и приверженности фантастической религии и символике египтян? Мне приходит в голову только один ответ – в масонстве, с его мифологическим происхождением от средневековых каменщиков, терпимостью, филантропией и египетской символикой. Как сколько-нибудь заметная организация масонство появляется в Англии лишь в начале XVII века, но у него, безусловно, были предшественники, прецеденты, какие-то традиции задолго до этого времени. Однако проблема происхождения масонства слишком сложна, чтобы на ней здесь останавливаться. Мы оказываемся в совершенной темноте, среди загадочных тайн, но есть вопрос, который не дает покоя, – не нашелся ли среди слушавших Бруно англичан охваченный духовной тоской человек, который расслышал в его "египетской" проповеди какое-то смутное обещание, самые первые тихие ноты Волшебной Флейты?

Книга Бруно "О героическом энтузиазме" ("De gli eroici furori")[1], вышедшая в 1585 году в Англии с посвящением Филипу Сидни, – это сборник стихотворений о любви, построенных на петраркистских кончетти, и комментариев, разъясняющих, что подлинная тема стихотворений – философская или мистическая любовь. В посвящении Сидни[2] Бруно объясняет, что его петраркизм относится не к обычному, а к высшему типу и имеет в виду не любовь к женщине, а разумную часть души. Он не отрицает "вульгарную любовь" и даже одобряет ее, если она знает свое место, но его любовь обращена к "высшему Купидону". Ясно, что он опирается на комментарий Фичино к "Пиру" Платона, где развернута теория двух Венер, или двух Купидонов – высшего и низшего.

Чтобы сделать мистическую цель своих любовных стихотворений еще яснее, в посвящении Бруно сравнивает их с "Песнью песней"[3]. В словах: "Вот, он стоит у нас за стеною, заглядывает в окно, мелькает сквозь решетку", – Соломон описывал божественный свет, всегда присутствующий в вещах и стучащийся в дверь наших чувств[4].

У философского или мистического применения любовной поэзии была богатая традиция. Возможно, оно было заложено в поэзию "куртуазной любви" (amour courtois) с самого начала, но это вопрос до сих пор не решенный; произведения, про которые мы из сопровождающих стихотворение комментариев знаем, что у них есть мистическая задача, – это "Пир" Данте и комментарий Пико к "Песне" Бенивьени; оба эти текста, возможно, послужили Бруно источником[5]. А "Песнь песней", автором которой считался Соломон, толковалась таким образом и в христианском, и в кабалистическом мистицизме[6].

"Героический энтузиазм" разбит на разделы, в каждый из которых обычно входят: описание эмблемы или девиза, заменяющее картинку из иллюстрированного собрания эмблем[7]; стихотворение, чаще всего сонет, которое развивает кончетти, входившие в описание эмблемы; и комментарий, разъясняющий смыслы, скрытые в эмблеме и стихотворении.

Вот пример этого метода[8]. Эмблема изображает две звезды в виде двух лучезарных глаз, с девизом "Mors et vita" ("Смерть и жизнь"). Сопроводительный сонет построен на одном из стандартнейших клише петраркизма – глаза дамы подобны звездам, влюбленный молит, чтобы они на него обратились, хотя и знает, что их взгляд может убить его. Основному клише сопутствуют столь же банальные мотивы. Вот изможденное лицо влюбленного, на котором написаны его страдания:

Вот гордыня и жестокость дамы, которая мучит влюбленного:

Отсюда – переход к центральному образу всего стихотворения – глаза дамы подобны лучам или звездам:

Наконец, есть молитва к даме, будто к богине, чтобы она сжалилась и обратила взгляд на его страдания, даже если этот взгляд его убьет:

Главное место в сонете, сотканном из петраркистской фразеологии, занимает кончетто "глаза-звезды", представленное в эмблеме.

В комментарии все смыслы разъясняются. Лицо влюбленного, на котором написана история страданий, – это душа в поисках Бога. Здесь Бруно цитирует псалмы: "Душа моя к Тебе, как жаждущая земля" и "Открываю уста мои и вздыхаю: ибо заповедей твоих жажду"[10]. О гордыне дамы сказано метафорически, как иногда говорят о Боге: его ревность, гнев, сон, – и имеется в виду, что Бог часто не открывает себя познанию. "Так она закрывает светочи веками, не проясняет мутного неба человеческой мысли, не убирает прочь тени с загадок и подобий"[11]. Моля, чтобы глаза открылись, влюбленный молит, чтобы божественный свет сделался постижимым. А смерть, которую может принести взор ее глаз, означает мистическую смерть души, которая "вместе с тем является вечной жизнью, которую человек может получить в обладание на это время, а в результате – навеки"[12].

Отдельно, без комментария, стихотворение о глазах-звездах имело бы вид сонета в стандартном цикле сонетов. А с комментарием мы понимаем, что этот любовный сонет – молитва Бруно к его божеству.

А что же это за божество, к которому так пылко обращается героический энтузиаст? Это, как он сообщает Сидни в посвящении, религия "природного созерцания", при котором божественный свет, сияющий в вещах, "овладевает душой, возносит ее и обращает в лоно Бога"[13]. Множество стрел, которые ранят сердце влюбленного, означают здесь "бесчисленность индивидуумов и видов вещей, в которых отражается блеск божественной красоты"[14]. Есть теологи, которые

Солнце, всеобщий Аполлон и абсолютный свет, отражается в своей тени, своей луне, своей Диане, которая есть мир, вселенная, природа, где энтузиаст выслеживает присутствие божественного – отблески божественного света в природе. И охотник превращается в добычу, иначе говоря, становится божественным. Отсюда – замечательный образ Актеона и его псов, ищущих "следы", который снова и снова повторяется в "Героическом энтузиазме". Наконец, после ряда нарастающих постижений, псы – мысли о божественном – пожирают Актеона, и он становится диким, как олень, живущий в лесах, и получает способность созерцать наготу Дианы – то есть прекрасное телосложение природы. Он видит Вселенную как Единое. Он видит Амфитриту (океан) – источник всех чисел, которая есть монада, и если он не видит ее в ее сущности, в ее абсолютном свете, то видит в ее порождении, которое подобно ей и которое есть ее образ, ведь от той монады, которая есть божество, происходит та монада, которая является природой[16].