Чтение онлайн

Я думаю, что это и объясняет истинный смысл героических любовных furores в "Героическом энтузиазме": это furor Венеры, истолкованный как средство к превращению человека в "великое чудо" из "Асклепия", в обладателя чудесных сил и товарища породы демонов, к которой он и сам принадлежит по своему происхождению. У Агриппы мы находим и то традиционное сопоставление "Поймандр" – Книга Бытия относительно сотворения человека, которое объясняет, почему наряду с неоплатоническим мистицизмом и кабалистический годится для описания мистической любви в "Героическом энтузиазме": дело в том, что это любовь в конечном счете "египетская", любовь "великого чуда" – герметического человека, или мага.

Одно из самых поразительных и загадочных мест в "Героическом энтузиазме" – то, где Актеон, охотясь на божественные вещи, видит лик божественной красоты отраженным в водах природы:

Возможное объяснение этого места в том, что здесь отразился замечательный рассказ "Поймандра" о том, как человек-маг, пройдя сквозь сферы, спускается к Природе, которую полюбил, и видит свое собственное лицо – то есть образ ее божественного творца, отраженным в ее водах[26].

Агриппа мог бы процитировать слова, идущие в "Асклепии" сразу за пассажем о "великом чуде": "человек связан узами любви со всеми иными существами, ибо это отвечает вселенскому Порядку"[27]. Любовь мага – это любовь функциональная, глубочайшая основа его магии, как объясняется в "Тридцати печатях", где Бруно называет Любовь и Магию в числе главных руководителей на пути магической религии.

Таким образом, хотя в "Героическом энтузиазме" впрямую о магии почти не говорится, сама книга – своего рода духовный отчет человека, решившего стать религиозным магом. И влияние внутренней магии Бруно, я думаю, можно усмотреть в самих петраркистских любовных эмблемах – в этих точных и наглядных описаниях стрел, глаз, огней, слез и т.п. стандартных петраркистских кончетти, которые проходят через всю книгу, подобно четкам розария, и к которым присоединены стихотворения и комментарии. Как в своей мнемотехнике Бруно пытается положить в основу всех процессов запоминания магические или талисманные образы, так и "Героический энтузиазм" он строит на зрительных эмблемах. Можно предположить, что петраркистские кончетти в форме эмблем имеют здесь функцию иероглифов (то есть эмблема возвращается к своим истокам), или образов, знаков, печатей, символов, голосов для живого, магического контакта с реальностью – в противоположность пустому языку педантов.

Как небесная реформа "Изгнания…" на самом деле происходит внутри личности, так и переживания "Героического энтузиазма" суть переживания внутренние. Уже имея "божественное в себе", Актеон не должен искать его вне себя. Ибо "божественное в нас находится благодаря силе преобразованного ума и воли"[28]. По мнению Бруно, достоинство Человека-Мага – внутри личности, и он применяет к воображению внутренние магические техники, чтобы достичь гнозиса.

Мы видели, что герметическое, или египетское, откровение всегда стоит у Бруно на первом месте, но это не значит, что еще один компонент личности ренессансного мага – кабала – остается без дела. Присутствует еврейский мистицизм и в "Героическом энтузиазме". Как мы помним, в посвящении сказано, что любовная поэзия книги подобна мистицизму "Песни песней", а в самом тексте Бруно дважды сравнивает мистическую "смерть поцелуя" кабалистов с тем опытом, который описывает сам[29]. Иначе говоря, "Героический энтузиазм" в известном смысле остается в пределах синтеза Пико делла Мирандола, хотя баланс внутри этого синтеза изменился радикально.

Более того, имеется в книге Бруно и христианский – или, по крайней мере, псевдо-дионисианский – компонент ренессансного мага. Христианское влияние в его мистицизме заметно, например, в том, что он часто называет божественные влияния "божественной любовью". И это, и частые цитаты из псалмов сообщают его мистицизму окраску, которой не было у языческого гнозиса герметических текстов. И свой неизреченный опыт он сравнивает с негативной теологией не только Пифагора, но и Дионисия (Ареопагита):

То есть негативная теология Псевдо-Дионисия, столь важная для христианского синтеза, к которому стремились привести свои взгляды Фичино и Пико, есть и в "Героическом энтузиазме", хотя и примененная иначе (а именно как "негативная" позиция по отношению к откровению божества в видах или природе). И упоминается Ареопагит в рамках примечательного эпизода с "девятью слепцами", который служит завершением и кульминацией всей книги[31]. Девять слепцов жалуются на свою слепоту в девяти стихотворениях, а потом, когда нимфы открывают священную чашу, они обретают зрение и уже в качестве девяти просветленных поют девять песен под аккомпанемент девяти разных музыкальных инструментов. Помимо очевидного намека на девять небесных сфер в девятке просветленных есть и отсылка, как объясняет Бруно в посвящении Сидни[32], к "девяти ангельским разрядам" христианских теологов, то есть к небесным иерархиям Псевдо-Дионисия. Таким образом, книга Бруно завершается ангельскими гармониями как неким куполом, что отражает стандартную систему христианского мага, в которой магия и кабала включены в ангельские иерархии Псевдо-Дионисия. Тем не менее Бруно и здесь использует эту систему нестандартным способом. Девять просветленных слепцов, судя по всему, – это, в отличие от ангельских иерархий, не система внешней "метафизики", а составные части личности, которая просветляется благодаря их просветлению. Но придавая высшему и окончательному просветлению героического энтузиаста такую форму, Бруно все же идет на уступку стандартной схеме.

Событие, ведущее к просветлению девяти слепцов (они – это сам Ноланец, как и они, покинувший родную "счастливую Кампанью"), происходит, когда они оказываются в святилище Цирцеи. Там они молятся, чтобы "небу угодно было, чтобы и в наше время, как это было в другие, более счастливые века, предстала перед нами волшебница Цирцея, которая при помощи трав, минералов, ядов и чар смогла бы обуздать природу"[33]. В ответ на их мольбы Цирцея, дочь Солнца, появляется, и "при ее появлении исчезли образы многих других божеств, которые прислуживали ей"[34]. Таким образом, высшее просветление оказывается магическим – что возвращает нас к пониманию "героического энтузиазма" как внутреннего опыта мага, причем этот маг в первую очередь – герметический оптимистический гностик, хотя и воспринявший бесконечно сложные влияния неоплатонизма, кабалы, Псевдо-Дионисия и традицию католической философии, входившую в его доминиканское образование.

И снова Бруно оказывается в роли ренессансного мага, который отправляется (через посредство "Тайной философии") от синтеза Фичино-Пико, но смещает баланс в пользу герметического компонента, в результате чего элементы и кабалы и Псевдо-Дионисия отходят на второй план перед египетским натурализмом. Но все же пребывание Гермеса Трисмегиста внутри церкви – как мы видели его в Сиенском соборе – не было напрасным. Благодаря своим мнимым предвосхищениям христианства, герметизм подвергся глубокой христианизации. В XVI веке к религиозному герметизму восторженно обратились и продолжали обращаться и католики, и протестанты, уставшие от преступлений и войн под знаменем религии и искавшие путей к терпимости и единству. Хотя религия самого Бруно – чисто "египетская", но эти сильные религиозные чувства проникают и в "Героический энтузиазм", нередко придавая любовным безумствам интонации и оттенки почти христианские и всегда вдохновленные глубокой религиозностью. Религиозные герметики-христиане старались избегать магии. Законченный египетский герметик, Бруно магию, наоборот, подчеркивает, и в его проповеди ведущей к единству силой оказывается любовь мага. "Героический энтузиазм" – это субъективный религиозный опыт реформатора "Изгнания…", где – по поводу Плеяд или Близнецов – все боги, то есть все части личности, произносят хвалу любви[35]; где нетерпимые "педанты", будь то протестанты или католики, со своими войнами и гонениями, с небес изгоняются; и где для индивида и для мира начинается рассвет новой эпохи магических постижений. Вот такую Реформацию проповедовал Джордано Бруно в форме возврата египетской религии.

Придание любовным эмблемам мистического смысла в "Героическом энтузиазме" поразительно похоже по своей методике на переложение эмблем "мирской" любви в эмблемы любви "святой" в иезуитских сборниках религиозной эмблематики в начале XVII века. Я отмечала уже это сходство в другом месте, где рассматривала – в связи с эмблемами Бруно – мирские любовные эмблемы из сборника Вения с влюбленным, раненным стрелами из глаз дамы или из лука Купидона, и эмблемы священной любви, где изображены ранящие сердце стрелы божественной любви или пронзающие душу этой же любви лучи[36]. Точно таким же способом Бруно применяет в "Героическом энтузиазме" петраркистские кончетти, с той лишь разницей, что у него стрелы божественной любви или лучи божественного света, пронзающие героического энтузиаста, исходят от "Бога в природе". Бруно так резко критиковал итоги протестантской реформации в Англии, что в неясной елизаветинской атмосфере было очень легко принять его проповедь за ортодоксальную католическую контрреформацию – что, возможно, и случилось с Джорджем Эбботом, впоследствии архиепископом Кентерберийским, который включил не очень сочувственное изображение мелкого итальянского "жонглера" в Оксфорде в свою книгу под названием "Доводов, которые Доктор Хилл привел в поддержку папизма, ложно именуемого католическая религия, Разоблачение и Доказательство их крайней слабости и, по рассмотрении, полной негодности для оной цели", где он подробно опровергает претензии католиков на превосходство, основанные на их превосходстве в совершении "чудес"[37].

Принципиально отличаясь от доктрин ортодоксальной контрреформации, проповедь Бруно содержала определенный политический смысл. Политический смысл "Изгнания…" – предложение французской дружбы англичанам в виду общей католической угрозы, которую воплощала Испания. Испания и подстрекала католическую Лигу, теснившую французского короля, и постоянно организовывала "папистские заговоры" против английской королевы. Получил ли Бруно от Генриха III полномочия для подобных предложений или нет, но точно известно, что все свое пребывание в Англии он жил во французском посольстве, а это было опасное, полное страхов время, совсем незадолго до великого поражения испанской Армады. В политическом смысле Бруно настроен резко антииспански (особенно ясно это показывают нападки в "Изгнании…" на испанское правление в Неаполе)[38] и выражает безудержное восхищение перед королевой Елизаветой и ее мудрыми советниками, которые прокладывают путь сквозь многочисленные опасности. Более того, Джордано Бруно становится участником того странного и многостороннего феномена, каким был культ Елизаветы, а может быть, Бруно даже и повлиял на некоторые его формы, почему я и назвала эту главу "Героический энтузиаст и елизаветинец".