Чтение онлайн

В Виттенберге, где Бруно пробыл два года (1586-1588), мы застаем его в роли университетского преподавателя или профессора. Виттенбергские доктора приняли его и допустили к преподаванию в своих классах, вызвав у него безмерные восторг и благодарность. В посвящении сенату Виттенберга он говорит, что, хотя и был "для вас человеком без имени или авторитета, сбежавшим от смут во Франции, без опоры на рекомендации властителей… вы сочли меня достойным самого радушного приема, внесли меня в табель вашей академии и предоставили место в сообществе людей столь знатных и ученых, что я не мог не признать в вас не частную школу и не сектантскую молельню, а, как и подобает немецким Афинам, истинный университет"[1]. Из того испытания, каким был всякий визит Ноланца, университет Лютера вышел с честью, и Бруно остался о нем самого лучшего мнения. Ему, очевидно, лютеране нравились намного больше, чем кальвинистские еретики Франции или пуритане-англикане. К сожалению, за время его пребывания кальвинистская партия взяла верх над той, которая его поддерживала, из-за чего ему и пришлось уехать – по крайней мере, так он рассказал венецианским инквизиторам[2]. Блаженствуя под покровительством лютеран, свою проповедь он отложил в сторону, и о педантах мы ничего не слышим. Напротив, в том же посвящении он перечисляет преподавателей университета поименно и с восхищенным словами об их занятиях[3].

Многочисленные произведения Бруно, созданные в Виттенберге, видимо, по большей части представляют собой его тамошние лекции. В самом Виттенберге были изданы "О комбинаторном светильнике Луллия" ("De lampade combinatoria lulliana")[4] и "О продвижении и охотничьем светильнике логики" ("De progressu et lampade venatoria logicorum")[5]. Сюда же надо отнести и "Искусство речи" ("Artificium perorandi")[6], книгу, которую И.Х.Альстед издал уже после смерти Бруно, в 1612 году, поскольку она написана во время преподавания в Виттенберге; и "Книгу о физике Аристотеля" ("Liber Physicorum Aristotelis")[7], впервые напечатанную в собрании его латинских сочинений. Все эти произведения очень важны для исследователей Бруно, особенно те, что связаны с луллизмом. Но как они бесцветны по сравнению с теми великолепными диалогами, которые он написал в Англии, когда прекратились его лекции в Оксфорде.

Но удивительная внутренняя жизнь нашего мага кипела в Виттенберге с прежней силой, как видно из "Светильника тридцати статуй" ("Lampas triginta statuarum")[8]. Впервые издан этот текст был по манускрипту Норова в составе латинских сочинений Бруно, но написан он, вероятно, в Виттенберге. Как видно из заглавия, он входит в ту же группу текстов, что и "Тридцать теней"[9], изданные во время первого пребывания Бруно в Париже, "Тридцать печатей", изданные в Англии, и "Тридцать сцеплений"[10] в манускрипте Норова. В этой книге Бруно продолжает заниматься формированием памяти, или души, единство которой должны обеспечить образы или знаки, приводящие душу в непосредственный контакт с реальностью. Если в "Тенях идей" основой памяти были астрологические образы, то здесь их место заняли "статуи" – то есть внутренние образы, построенные по принципу талисманов. "Мы не первооткрыватели этого метода обучения – мы воскрешаем его; как в природе мы видим чередование света и тьмы, так есть и чередование разных видов философии. А раз, согласно словам Аристотеля в "О небе", ничего нового не бывает, то необходимо, чтобы и мнения возвращались по прошествии многих веков"[11].

В других сочинениях чередование света и тьмы всегда упоминается у Бруно в связи с близким возвратом египетской религии. Поэтому я полагаю, что внутренние "статуи" – это превращенные во внутреннюю образность те статуи, которые, согласно "Асклепию", играли такую важную роль в религии египтян и которые те, вселяя в них демонов, умели оживлять. Как мы знаем из "Магии", Бруно считал, что самым важным и эффективным способом "сцепления" с демонами было воображение. Из чего, по-моему, вытекает, что тридцать статуй – это тридцать воображаемых сцеплений с демонами, и с их помощью маг формирует в себе магическую личность. Та же идея (как уже предполагалось выше) стоит и за мнемоническим применением египетских деканных демонов в "Тенях идей", а при этом сочинение о сцеплениях с демонами ("De vinculis in genere" – "О сцеплениях вообще") – как и "Тридцать статуй", дошедшее в манускрипте Норова, – можно резюмировать формулой "Тридцать сцеплений".

"Тридцать статуй" – принципиально важный для понимания Бруно текст. Но его целостная интерпретация станет возможна лишь тогда, когда мнемонические сочинения Бруно будут помещены в контекст истории искусства памяти[12], а его луллизм – в контекст истории Искусства Раймунда Луллия[13]. Я же сейчас попытаюсь разобрать его лишь с одной стороны – с точки зрения его места в истории герметизма, что и является темой данной книги.

Перед тем как обратиться к оформленным "статуям", Бруно рассматривает триаду "неизобразимых" – образ которых сформировать нельзя. Это Хаос, Орк и Ночь. Хаос не имеет ни статуи, ни изображения, и его нельзя вообразить; это пространство, которое может быть познано только посредством содержащихся в нем вещей, а содержит оно бесконечную вселенную. Орк следует за Хаосом, как сын за отцом; он зовется Орк, или Бездна, потому что его протяженность соответствует протяженности его отца Хаоса; Орк – это бесконечное стремление, безграничная бездна нужды в бесконечности отца. Ночь – дочь Орка и потому входит в триаду неизобразимых; но, через посредство разума, она становится древнейшим божеством и в этом своем аспекте – изобразима. Она представляет первоматерию (materia prima) и в качестве богини может иметь изобразимую статую – старуха в черных одеждах, с черными крыльями огромного размаха[14].

Этой нижней триаде Хаоса, Орка, Ночи противопоставлена "высшая триада": Отец, или ум, или полнота; Сын, первичный разум; Свет, всеобщий дух, или anima mundi (душа мира). У Отца статуи нет, но есть символ – бесконечный свет; или бесконечная сфера, центр которой везде; или абсолютное единство. Конечный разум, вроде нашего, может постичь природу Отца лишь отраженной в зеркале – как обитатели пещеры у Платона смотрят на тени, а не на сам свет; не на виды и идеи, но на тени видов и идей. Его облик мы можем созерцать только в его следствиях и следах[15].

"Древние богословы", продолжает Бруно, Отцом называли ум (mens), который порождает разум, или Сына, между которыми существует fulgor – свет, или любовь. Поэтому в Отце можно созерцать сущность сущностей; в Сыне – красоту и любовь порождения; в свете – дух, проницающий и живящий всяческая[16]. Триаду можно представить так: "pater, mens; filium, verbum; et per verbum universa sunt producta" ["отец, ум; сына, слово; а через слово все произведено"][17]. Из Ума (Mens) происходит Разум (Intellectus); из Разума происходит Любовь (Affectus). Ум восседает надо всем; Разум все видит и распределяет; любовь все творит и располагает. Любовь одновременно есть свет (fulgor), который все наполняет и во всем присутствует. Потому он и зовется "душа мира" (anima mundi) и "дух всего" (spiritus universorum), и это его имел в виду Вергилий, когда говорил, что "все питает душа" (spiritus intus alit)[18].

Произошло, по-видимому, следующее. Бруно взял свою триаду из Герметического свода, где часто говорится об Уме-Отце, о "Сыне Божием" как об исходящем от Него Слове, и о свете, или духе, или душе мира[19]. Эти представления, истолкованные Фичино – с опорой на авторитет Лактанция – как предсказание или преобразование христианской Троицы, лежат в самом центре христианского неоплатонизма Фичино, терминологию которого Бруно часто здесь воспроизводит. Но он – "египтянин" – отвергает христианское толкование и возвращается к герметическому гностицизму.

После "неизобразимых" идут "изобразимые" – магические внутренние статуи.

Первое место занимает статуя Аполлона, или монада. Он стоит на колеснице, знаменуя абсолютную единицу; он обнажен, знаменуя простоту единицы; постоянство и нетленность его лучей знаменуют единую чистую истину. Летящая перед его лицом ворона знаменует единственность посредством отрицания множественности. Он означает один род, поскольку освещает все светила; один вид – поскольку освещает двенадцать знаков зодиака; одно число – посредством Льва, который – его знак; одно собрание – посредством хора Муз, которыми он предводительствует; одну гармонию, или созвучие, одно согласие многих голосов обозначено лирой Аполлона, которая зовется дух вселенной[20].

Это похоже на вполне стандартную статую Аполлона, но на ее магическую или талисманную природу указывают некоторые детали – например, летящая перед лицом Аполлона "одна ворона" напоминает о талисмане с вороной, который использовал Фичино[21].

Статуя Сатурна, или Начала, построена по схожим принципам; перед нами традиционный старик с косой; в его колесницу запряжены олени, как и магическом образе Сатурна в "Тенях идей" Бруно[22].