Чтение онлайн

– А на самом деле за то, что был студентом еврейской студии и раза два или три видел самого Михоэлса.

– И ты терпишь это прозвище Давыдовича?

– Он взял меня на студию. Это - не просто. Ну, хватит травить - вот телефон. Звони от меня. Хозяйка - баба с бурным прошлым, но сейчас жутко идейная. Общественница фабрики "Гознак". Обещай вести себя в ее комнате тише воды и ниже травы. А там - как выйдет.

– Я - твой должник.

Певзнер запрокинул красивую голову и с прищуром посмотрел на Севу:

– Время покажет.

– Баб - не водить. Тишину - соблюдать. По счетам будешь платить сам. Я - буду проверять, - общественница "Гознака" загасила окурок беломорины о надколотое блюдце, поправила криво висящую иллюстрацию из "Огонька" в рамке.
– Чего не выполнишь - пеняй на себя! Значит, ты здесь не жилец!..

После своих наставлений она удалилась, позвякивая медалями на двубортном пиджаке.

Обстановка в комнате была безумно убогой и скучной: старая мебель с продавленным диваном на видном месте, мертвые настенные часы, параллельный телефон у самой двери. Когда он попробовал набрать номер, дверь распахнулась, на пороге появилась ровесница англо-бурской войны в халате и заявила:

– Ты что, не слышишь? Я разговариваю. Учись правилам общежития! Это не твой личный телефон, а параллельная трубка!

После такого замечания телефонировать не захотелось. Он пересчитал скудную наличность и принял решение.

В кафе "Националь" в этот час было еще пусто, но собеседник все-таки обнаружился. За столик сел парень старше его лет на семь, с губами-плюшками, курносым носиком и глазами дауна.

– Пижонишь?
– спросил он Севу, как старого знакомого. Впрочем, такая манера общения была у Губана со всеми - и со знакомыми и с незнакомыми.

– Что вы имеете в виду?
– Сева постарался не грубить.

– Твою тельняшку. За сколько купил? Хочешь выглядеть мужественным?

– Я, чтоб ты знал, старший матрос!
– ощетинился Сева.

– С Неглинки, которая течет в трубе.
– Губан осклабился, обнажив ряд кривых зубов.

– С Балтики!

– О! Приятно познакомиться. А я представитель второй древнейшей профессии! Какая первая - знаешь?

Не хотелось признаваться, но Сева не знал.

– Первая - проституция, а вторая - журналистика!
– победно пояснил Губан.

– Ну и что из этого следует?

– А следует, что балтиец должен меня сегодня угостить коньяком вот, - он вытащил из наружного кармана пиджака скомканную газету, - вышла моя статья в "Москоу ньюс".

– У меня денег как раз, чтобы заплатить за кофе.

– Тогда, как журналист, хочу знать, что ты, балтиец, без денег трешься здесь, в Москве.

– Мое дело.

– Ищешь удачи в столице?

– Я работаю на киностудии.

– Ну понятно. Ты - будущий кинорежиссер. Непонятый вгиком гений. Да тут все, - он обвел рукой зал, - или гениальные писатели, или гениальные режиссеры, или гениальные художники. Даже гениальные скульпторы попадаются! И один известный - Неизвестный!

– Не на понтярщика попал, - оборвал поток Сева.

– О! Тогда давай знакомиться - Костя Блинов.

– Сева Мокшин.
– Он без энтузиазма протянул руку.

– Ну, а на бутылку в честь моей премьеры мы с тобой все-таки найдем! заверил Костя Губан и поздоровался с кем-то из вошедших в зал.

– Это - Светлов! Не может жить без "Националя", каждый день сюда ходит. Знаешь "Каховку"?
– пояснил Губан.

– Я и "Гренаду" знаю. А что он сейчас пишет?

– Ничего. Программу для Утесова.

– Губан, иди сюда!
– окликнула Костю яркая девица, вышедшая из такси. Тот вразвалочку подошел, перебросился с девицей парой слов и вернулся к Севе, стоявшему на углу у телеграфа, с двумя бутылками портвейна и кульком конфет.

– Презент от мадам Дюпон.

– От кого?

– От мадам Дюпон из Марьиной Рощи. Так зовут эту центровую девочку.

– А почему она тебе все это отдала?
– поразился Сева.

– Этим ее угостили сверх гонорара - за отличное обслуживание. А на работе она не пьет, - хохотнул Губан, - по причине рвоты от сладостей и вина! Так что свет не без добрых людей!

– Часто тебя так выручают?

– Успокойся, я - не сутенер.

Они брели мимо ночных стен Даниловского монастыря, и Губан вещал, отхлебывая из горлышка портвейн.

Иногда он вспоминал о Севе, протягивал ему бутылку и тот, морщась, делал глоток, чтобы не обижать собеседника.

– Здесь помещался "Даниловский детский приемник" - страх всех довоенных пацанов. Заведение с тюремным режимом. Если тебя приводили в милицию за что-нибудь, ну, скажем, за хулиганство, и говорили "отправим в Даниловский", значит, детство отвернулось от тебя!

– Красиво травишь, - перебил недоверчиво Сева, - ты что, здесь побывал?

Губан смерил его презрительным взглядом.

– Я побывал тут по другой причине, - он хлопнул рукой по стене, здесь было отделение "детей врагов народа". Я бежал отсюда.

– Расскажи какому-нибудь салаге, - без обиняков перебил Сева.

– Я что, лажаю?
– разогретый портвейном Губан прижал его к стене и, плюясь, выстреливал фразы.

– Мой отец был чекистом. Его взяли как врага. Мать - отправили в ссылку. А меня - сюда! И я бежал отсюда! Бежал! К тетке! Бежал! Понял?

Задохнувшись, он остановил поток откровений и попытался продышаться. Глаза слезились.

– А за что взяли отца?

– Расстреливал мало... а может быть, много! Как приказывали, так и делал.
– Он швырнул бутылку портвейна, как гранату, она разбилась о выступ стены, оставив кровавое пятно.

Хлопушка "Цена человека".

Съемочная камера видит лицо героя.

Героиня картины "Цена человека" Элла пока что - к камере спиной.

– Коля! Ты должен прийти и все рассказать в милиции! Все, как было! Ты же мне рассказал - и я поверила! Расскажи там. Там тоже люди!

Во время этой тирады лицо героя мрачнеет. Причем смена состояния происходит - от равнодушия к неприязни - весьма достоверно и заразительно.

Снова хлопушка "Цена человека".

– Где люди?
– враждебно отстранил героиню от себя герой Коля, - в милиции?

– Да. В милиции. Пока ты сидел, многое изменилось.

– Откуда тебе знать?

– Я хожу на работу, хожу по улицам... Вижу, что происходит вокруг!

– Стоп!
– Герой Коля повернулся на крик режиссера.