Экзотики
Шрифт:
Однимъ словомъ, статья бичевала новое, все сильне развивающееся въ печати явленіе — шантажъ. Кто разумлся подъ именемъ Жака-Распарывателя Прессы — было ясно…
Однако въ газетк «Le Parisien» не унялись, и въ ней начали появляться возмутительные намеки на нкоторыхъ иностранцевъ. Появился разсказъ: «Duc D'Ocanaille», осужденный на галеры за d'etournements de mineures. Затмъ появились путевыя письма изъ Америки, гд описывалась милліонерша mistriss Irka-May, влюбленная въ своего лакея. Наконецъ, былъ пущенъ слухъ, что одинъ молодой русскій князь, извстный идіотъ, помщенъ въ maison de sant'e! Одновременно упоминался и превозносился постоянно богачъ д'Ульгатъ, аристократъ древняго рода, потомокъ крестоносцевъ…
Вскор у газетки завелись вдругъ крупные фонды, она увеличилась въ объем и прекратила нападки и намеки на извстныхъ Парижу экзотиковъ. Разумется, они постарались смнить гнвъ на милость.
Вмст съ тмъ, въ газет стала превозноситься до небесъ замчательная красавица и замчательная пвица, равной которой Парижъ еще не видалъ, вдобавокъ обладательница брилльянтовъ на полмилліона. Ее называли то «La belle D'Albert», то «La Dame aux Diamants», то, наконецъ, «Nouvelle Diane chasseresse».
Одновременно бульварный міръ много толковалъ о журналист Мойер, который внезапно разбогатлъ и страшно сорилъ деньгами.
За это же время Владиміръ Ивановичъ Дубовскій ближе сошелся съ Гастингсомъ-Машоновымъ, понявъ, что это человкъ не простой, а въ самомъ ді omnipotentia.
Дубовскій, зайдя однажды къ новому пріятелю, нашелъ у него журналиста Мойера, который держался какъ у себя дома.
Посл его ухода, Егоръ Егоровичъ объяснилъ, что Мойеръ — золотой человкъ, умница — и на вс руки. Будетъ депутатомъ и министромъ не позже двухъ-трехъ лтъ…
Дубовскій увидлъ на стол пріятеля французскую бумагу, гербовую, оффиціальную — донесеніе очень высокопоставленному лицу съ подписью крупнаго политическаго дятеля. Онъ, удивляясь, попросилъ объясненія.
Машоновъ заявилъ таинственно и самодовольно:
— Эта бумажка теперь у меня — спасибо Мойеру. А стоитъ она мн пять тысячъ франковъ только… Въ Берлин ей цна десять или двадцать тысячъ марокъ, да главное съ прибавкой почетной награды.
— Неужели такая личность, какъ онъ, — показалъ Дубовскій на подпись, — продастъ важную бумагу?..
— Не знаю. Это не мое дло, — смясь, отозвался Машоновъ, а самъ думалъ:- «Экой дуракъ! Не понимаетъ, что документъ не купили, а стибрили, и что деньги обыкновенно получаетъ не тотъ, у кого воруютъ».
Узнавъ, что Дубовскій собирается въ Россію, Машоновъ предложилъ сдлать полъ-дороги вмст, такъ какъ онъ тоже собирался въ Берлинъ по крайне важному длу.
ХХII
Когда Эми нсколько оправилась, Рудокоповъ передалъ ей письмо, давно пришедшее на ея имя.
Письмо было отъ Френча. Онъ писалъ:
«Эми! Когда вы будете читать эти строки, отъ меня останется на земл лишь трупъ въ гробу. Сердце, которое билось, чувствовало и любило васъ, будетъ… не знаю чмъ… Не хочу думать и говорить объ этомъ. Теперь я тамъ; придетъ день, и вы будете тоже тамъ… Но со мною ли? Когда писались эти строки, я этого не зналъ… Теперь, когда вы ихъ читаете — я знаю… Я васъ любилъ, васъ одну, за все мое земное существованіе… Любилъ искренно, глубоко, честно!.. Моя жизнь была слпой судьбой отдана вамъ, въ ваши руки, на вашъ произволъ, на вашу прихоть. Вы этой жизнью простодушно, по-дтски, играли, и проиграли ее дьяволу, отцу горя и несчастія. Но довольно… Вдь я уже мертвъ… Ничего вернуть нельзя. Можно вернуть одно — память обо мн; мой земной обликъ — честнаго человка, или негодяя?.. Весь вопросъ въ этомъ. Ради этого я и пишу письмо, которое моя несчастная мать передастъ или перешлетъ вамъ… Эми, я — честный человкъ. Честь тамъ, гд я теперь, не существуетъ… Но вы еще на земл, и я хочу, чтобы тамъ, гд вы теперь, я былъ достоинъ вашихъ милыхъ, чистыхъ, дорогихъ мн слезъ. Да, Эми, я честный былъ человкъ. Вотъ моя исповдь. Крестъ, который я несъ на земл, и подъ тяжестью котораго я изнемогъ и палъ на пути, — палъ, чтобы не встать… Вотъ онъ! Это — исторія мизернаго существованія гордаго человка…
„Я и братъ мой — дти бдной семьи… Братъ мой, младшій — сынъ мужа моей матери. Я, ея старшій сынъ — сынъ лорда, самаго древняго и богатаго рода, пэра Англіи, который обожалъ меня, собирался жениться на моей матери, чтобы узаконить мое положеніе… Но внезапная смерть его сказала свое ршающее слово. Мужъ моей матери, г. Френчъ, изъ жалости, далъ мн свое имя, вмсто имени громкаго въ лтописяхъ Англіи.
„Покинувъ школу, мы съ братомъ переселились во Францію, чтобы легче и скоре выбраться изъ мрака нужды; оба хорошо подготовленные для спеціальныхъ занятій, мы поступили на службу въ банкирскій домъ Фингера, тсно связаннаго съ домами Ротшильдовъ. Наша карьера длалась быстро; насъ полюбили, мы были полезне другихъ, будущее общало быть блестящимъ. Но зараза Парижа коснулась брата. Покуда я съ трудомъ вошелъ и вращался въ лучшемъ обществ, братъ попалъ въ иную, тоже блестящую среду, но прокаженную… Женщина сгубила его. Однажды братъ оказался преступникомъ: онъ сдлалъ подлогъ и растрату страшно крупной для насъ суммы.
«Я обожалъ мою мать… Моя мать нжно относилась ко мн, но насиловала себя… Ея мужъ попрекалъ ее мною, и она не могла любить меня. Зато она обожала, боготворила настоящаго сына, а не поддльнаго. Я зналъ, что послдствія страшнаго поступка брата убьютъ мать. Я долго колебался, но ршился, однако, взять преступленіе брата на себя… Я васъ тогда еще не встртилъ, Эми. При раскрытіи всего дла и начатаго слдствія, я отправился къ глав банкирскаго дома, къ 80-ти-лтнему старику Фингеру, и сознался во всемъ… во всемъ, чего не сдлалъ, не могъ сдлать по натур. Старикъ, всегда любившій меня, какъ родного, всегда отличавшій и ставившій въ примръ другимъ, — былъ пораженъ до слезъ. Да. Я видлъ слезы, ради себя, на глазахъ чужого мн человка. Старикъ объяснилъ мн, что я долженъ искупить содянное, что денегъ ему не жаль, но молодого человка, котораго онъ любилъ и уважалъ, страшно жаль, въ смысл разочарованія… Все, что сталъ говорить мн этотъ безконечно-добрый, сердечный старецъ, взволновало меня настолько, что я, взявъ съ него слово въ сохраненіи тайны, признался снова… въ правд. „Я честный! честный“! — закричалъ я ему, упавъ предъ нимъ на колни и цлуя его руки, какъ у родного дда.
„Фингеръ сдержалъ слово, тайна не была обнаружена, но дло было затушено и прекращено, якобы по недостаточности уликъ. Я былъ уволенъ изъ дома Фингеровъ, а черезъ два мсяца посл меня былъ уволенъ и братъ… Мы ухали въ Англію, чтобы быть около матери, но вскор я бжалъ отъ бдной женщины… Она не могла простить мн мою низость, безчестность и, наконецъ, пагубное вліяніе на судьбу ея милаго, честнаго сына, пострадавшаго изъ-за меня. „Ты — мой живой позоръ! — говорила мн мать постоянно. — Ты не сынъ мн. Въ моемъ род не было ни одного такого“…
„Вскор братъ умеръ отъ несчастнаго случая на охот. Моя мать съ трудомъ пережила эту потерю, и стала жить лишь памятью о сын и обожаніемъ этой памяти… Могъ ли я придти и отнять у нея это послднее?.. Я оставался въ Париж и продолжалъ работать съ клеймомъ на лбу, по счастію невидимымъ, скрытымъ по приказанію милаго и добраго старца….
«И вотъ вдругъ, среди безрадостной, безразсвтной жизни, я встртилъ васъ… За годъ до этой встрчи я могъ жениться на двушк, соотечественниц, съ огромнымъ состояніемъ. Но я не любилъ ее… Я ни разу, никогда, ни къ одной женщин, не почувствовалъ того, что видлъ въ другихъ, кругомъ, повсюду… Безумно полюбивъ васъ, Эми, я, какъ ребенокъ, не сознавалъ и не зналъ, какъ именуется то, что я чувствовалъ.
„Все, что было между нами — вы знаете… Одновременно, чуть не въ одинъ день, вы сказали мн „люблю“, а невидимая, вражеская, демонская рука подняла, вырыла на свтъ старое, забытое дло, прежнее мое преступленіе, котораго я не совершилъ… Изъ любви къ вамъ, я бы пошелъ на все, не пожаллъ бы матери. Но братъ не могъ уже свидтельствовать и сознаться… Старикъ Фингеръ не могъ сказать правду и заступиться за меня. Онъ тоже былъ на томъ свт, унеся съ собой мою тайну — и, слдовательно, мое спасеніе.
„Въ эти дни, Эми, потерявъ голову, я ршился на самое дурное дяніе всей моей жизни… Я общалъ моимъ врагамъ уплатить свой долгъ… вашими деньгами, въ будущемъ, когда вы станете моею… Простите мн это… Я зналъ, что, отдавъ мн себя, вы не пожалете ничего, чтобы спасти меня, — не только денегъ…
«Когда вы не ршились стать моею, по слабости воли, и когда я погибалъ, ожидая всякій день позора и казни за чужое преступленіе, — я ршился кончить это жалкое существованіе… Мн предстоялъ выборъ… Или ваше презрніе во мн живому, или вашу добрую память о мн, какъ о мертвец. Ршиться на самоубійство я не могъ. Одно и единственное благо моей жизни — религія — не позволяло мн это… Я ирландецъ-католикъ, ультра-христіанинъ. Идти на врную смерть Христосъ дозволялъ мн, но поднять свою руку на самого себя… этого даже вы, Эми, не заставили бы меня сдлать. А мое чувство къ вамъ было для меня второй религіей…
„И вотъ я нашелъ человка, способнаго стать палачомъ изъ-за чувства самосохраненія. Но не могу понять, какъ умный Загурскій не догадывался, что я, становясь подъ его выстрлъ, никогда бы не сталъ стрлять въ него, еслибы онъ промахнулся… Я бы сталъ искать по свту другого палача и, конечно, нашелъ бы его.
„Вотъ вся правда, Эми. Ужасная правда… Вотъ доказательство, что человкъ не иметъ права играть и жертвовать своей честью, даже и ради родной матери или родного брата. Судьба наказываетъ его за это… Я ршился поступить со своей честью какъ съ игрушкой, а затмъ встртилъ васъ, а въ васъ — наказаніе… Теперь я молю объ одномъ… Истинно хорошимъ людямъ трудно, трудне жить на свт. Дьяволъ ежечасно на страж около нихъ, чтобы отнять ихъ у Бога, взять себ… А если не одолть совсмъ, то хоть потшиться, заставить проклинать благо, данное имъ Создателемъ… Молю васъ, Эми, не оступитесь въ жизни, не станьте несчастны. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Страстно хочу. Это — мое послднее желаніе, моя послдняя мольба Творцу міра. Мн что-то говоритъ, что дьяволъ около васъ… или будетъ около васъ и погубитъ. Знайте это… Защищайтесь и завоюйте счастіе жизни.
«Если душа человка, ушедшая въ иные міры, иногда возвращается и витаетъ на земл, то моя, Эми, будетъ не возвращаться лишь, а пребывать на этой земл, всегда, съ вами, охраняя васъ и моля Творца о томъ, чтобы ваша чаша земного существованія не была отравлена… Но я боюсь, боюсь за васъ… Что-то говоритъ мн:- До скораго свиданія!»
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Прошло около полугода. Было лто.
Главная резиденція, или излюбленное мсто сборища новыхъ номадовъ, кочевниковъ fin de si`ecle — Парижъ, — отчасти опустла. Первый подающій примръ бгства — экзотическій высшій кругъ давно исчезъ, и если не разъхался по своимъ родинамъ, за деньгами, за устройствомъ подпорокъ и заплатъ въ своихъ имущественныхъ длахъ, то весело разсыпался по разнымъ красивымъ и живописнымъ мстечкамъ Европы, на водахъ и купаньяхъ.
И здсь, всюду, въ каждомъ уютномъ и благодатномъ уголк, среди патріархально-простыхъ и богобоязненныхъ аборигеновъ, временно основался свой новый кружокъ экзотиковъ, смлый, пестрый и… сомнительный.
Да, эта новая «интернаціоналка» — своеобразное явленіе, но и знаменіе времени. Но что это? Могикане, эпигоны, — или піонеры, предтечи?.. Эта интернаціоналка, блестящая, обезпеченная, жизнерадостная, легкомысленная, не длаетъ заговоровъ противъ правительствъ, не подкапывается подъ устои какого-либо государственнаго строя, и никакая въ мір власть предержащая — ею не озабочена, ибо ею не смущена. Она благодушно, безсознательно, но дружно подрываетъ основы только нравственности, религіи, семьи… И особенно легкая на подъемъ въ снованіи по Европ, она еще боле легка на подъемъ въ мір принциповъ, врованій и традицій. И она почти не виновна, «не вдаетъ бо что творитъ».
— Новые калмыки? Нтъ! Хуже! — восклицаетъ Рудокоповъ по праву. — Калмыки кочуютъ съ своими кибитками. А эти и безъ кибитокъ!
Да. Кибитка творитъ эпигоновъ, въ ней — наслдіе, въ ней — все, что осталось отъ отцовъ и ддовъ и что хранится и охраняется свято и любовно. Но экзотикъ, «легкій на подъемъ», поршилъ эту тяжелую кибитку за собой не таскать.
Въ числ другихъ семействъ, зимующихъ въ Париж и узжающихъ лтомъ, былъ и русскій сановникъ Владиміръ Ивановичъ Дубовскій съ племянницей. Эми, вполн оправившаяся посл нервной болзни, къ весн была отправлена докторами на югъ и на берегъ моря.
Владиміръ Ивановичъ поселился съ племянницей въ Ницц, но часто отлучался по своимъ дламъ въ Парижъ и, наконецъ, собрался въ Россію. За это время, вторую половину зимы и весной, Дубовскій сталъ еще дятельне, т.-е. подвижне. Онъ вдругъ близко сошелся съ человкомъ, котораго прежде не любилъ и даже избгалъ. Еще недавно звалъ онъ его по фамиліи: «Чортъ его душу знаетъ!» — данной Рудокоповымъ. Теперь же онъ постоянно съ нимъ видался и ему услуживалъ на особый ладъ, удивляясь, какими пустяками интересуется этотъ новый пріятель — Егоръ Егоровичъ Гастингсъ-Машоновъ.
Дубовскій, по его просьб, переносилъ ему всякія розсказни, болтовню въ обществ, сплетни, иногда нарочно знакомился съ вновь прибывающими русскими, сренькими, неинтересными, разузнавалъ и вывдывалъ всякіе пустяки и — передавалъ. Раза два или три Машоновъ за какой-то вздоръ горячо благодарилъ Дубовскаго. Однажды сановникъ не-у-длъ вдругъ взялъ на себя какую-то статейку въ какой-то парижской газет, о чемъ-то трактовавшей, и заявилъ, что авторъ — онъ… Въ другой разъ сановникъ собственноручно написалъ и подписалъ письмо — не зная, къ кому, — гд была завдомая ложь… Но дло шло опять-таки о пустякахъ… О какихъ-то цюрихскихъ студентахъ или студенткахъ. Новыхъ пріятелей создало особое обстоятельство или, врне, общаніе взаимопомощи. Одинъ общалъ чрезъ своихъ друзей въ парламент «достать» пріятелю «почетный легіонъ». А другой общалъ, въ отплату, при своихъ связяхъ, достать «Владиміра». Но одинъ зналъ, что длаетъ, а другой и не вдалъ. Дубовскій не могъ сообразить, что въ Париж высшая власть была освдомлена, что такое monsieur de Machonoff, и равно не догадывался, что по рекомендаціи его если и можно попасть въ легіонъ, то никакъ не въ почетный… Равно не вдалъ Владиміръ Ивановичъ, что и на берегахъ Невы соотвтствующая власть давно ршила «Егорамъ Егоровичамъ» крупныхъ отличій не давать, но за то денежныхъ наградъ не жалть… Сколько влзетъ!..
Когда Дубовскій собрался, въ ма, въ Россію, на мсяцъ, то возникъ вопросъ, на кого оставить племянницу, подъ чьимъ покровительствомъ.
Дло ршилось просто. Ближайшій другъ, женщина, нжно интересовавшаяся Эми Скритицыной за все время ея болзни, — предложила свои услуги. Это была баронесса Юлія Герцлихъ, жившая теперь уже на очень широкую ногу, ведшая grand train, благодаря состоянію мужа.
Баронесса была въ Париж, но собиралась сдлать кругъ по Пиринеямъ и окончить сезонъ въ Біарриц. Она обрадовалась взять Эми подъ свое покровительство, а молодая двушка съ своей стороны была даже счастлива. Теперь она любила баронессу за прошлое. Съ ней, боле чмъ съ кмъ-либо, могла она бесдовать о своемъ дорогомъ прошломъ. И бесдовать искренно, по душ. А для Эми теперь оставалось отъ всего только одно — вспоминать, жить воспоминаніями.