Чтение онлайн

— Сегодня рано утромъ. Или ночью. Ну, въ шесть часовъ. И по ліонской дорог. Вдь это… Вы понимаете…

Баронесса ничего не отвтила.

Еслибы занавсы были больше открыты и еслибъ въ спальн не царилъ полумракъ, то графиня увидла бы, какъ перемнилось лицо баронессы, стало испуганнымъ и растеряннымъ.

— Отвчайте! Говорите! — отчаянно вскрикнула Кора и, сдлавъ два шага, сла на кровать въ ногахъ баронессы Вертгеймъ.

— Что же?.. Конечно… Наврное… Они насъ провели. Это было условлено. Que la volont'e de Dieu soit faite! — глуше прибавила баронесса и перекрестилась.

И об женщины смолкли и сидли, не двигаясь.

Извстіе, полученное Корой и сообщенное баронесс, было врно. Графъ Загурскій рано утромъ выхалъ съ поздомъ изъ Парижа на Женеву чрезъ Ліонъ съ тмъ, чтобы остановиться на границ въ Бельгард.

Вс эти подробности графиня узнала только теперь изъ записки Загурскаго, присланной имъ уже съ вокзала, съ предупрежденіемъ, что если на другой день вечеромъ она не получитъ отъ него депеши, то можетъ считать его убитымъ. И она тотчасъ же выхала къ баронесс, единственной женщин въ Париж, которая относилась къ Загурскому дружески, сердечно. Такъ по крайней мр думала Кора.

Дйствительно, баронесса была настолько поражена извстіемъ, что поднялась съ постели и начала одваться совершенно автоматически. Но если она забыла думать о томъ, что занята утреннимъ туалетомъ при графин, то Кора, съ своей стороны, ничего не видла, даже не знала — гд сидитъ и что творится кругомъ нея.

Прошло боле получаса мертваго молчанія. Баронесса была уже причесана и въ пеньюар.

— Идемте завтракать, — услыхала Кора и отвтила:

— Завтракать…

И она будто проснулась отъ тяжелаго сна, чтобы перенестись въ еще боле тяжелую дйствительность.

— Если онъ будетъ… будетъ убитъ… что я буду длать? — вдругъ спросила она, вставая.

Баронесса не отвтила, только глянула на Кору, и ея глубокіе «осенніе» глаза, всегда тихіе, вспыхнули, засіяли.

— Онъ не будетъ убитъ, — шепнула она.

— Почему?.. Зачмъ такъ говорить! — вдругъ вскрикнула, будто озлобилась, Кора. Ей стало страшно, что такое утвержденіе принесетъ только бду, несчастье.

«Сглазитъ! Хуже будетъ», — думалось ей.

— Нтъ, онъ не будетъ убитъ, — заговорила баронесса. — Можетъ, будетъ раненъ, но…

— Смертельно…

— Нтъ. Раненъ легко… Но смертельно, или убитъ… Никогда!

— Почему же это? — снова вскрикнула Кора.

— Мн это говоритъ что-то. Сердце говоритъ. Я испугалась, когда вы объявили… Но теперь я спокойна, спокойне…

Графиня поврила не столько словамъ, сколько голосу баронессы. Ей стало легче. И въ то же мгновеніе слезы полились ручьемъ по ея красивому лицу.

Она двинулась вдругъ въ баронесс, обняла ее и поцловала.

Та отвчала на поцлуй, и лицо ея стало темне…

Казалось, что поцлуй графини былъ ей не по-сердцу.

Женщины перешли въ гостиную, гд былъ накрытъ завтракъ, и уже тамъ сидла, въ ожиданіи матери и гостьи, сумрачная и насупившаяся Кисъ-Кисъ… Она была не въ дух и дулась за то, что долго ждала.

Однако, едва только она завидла мать и графиню, какъ догадалась по ихъ лицамъ, что есть что-то новое, очень серьезное.

«Но что такое»? — думалось ей. И ломая себ голову, она все-таки не могла догадаться. Когда сли за столъ, она пристально присмотрлась снова въ обимъ и не вытерпла.

— Мама, отчего вы отъ меня скрываете?.. Вдь я вижу. На васъ лица нтъ. Что такое?

Баронесса объяснила въ двухъ словахъ.

— Наконецъ-то! — вырвалось у Кисъ-Бисъ. — Пора было. Тянули дло безъ конца. Давно бы ужъ все могло быть кончено и забыто.

Графиня съ ненавистью поглядла на двушку-подростка, на «скоросплку», какъ она ее звала.

— Я ничего не сказала… — отозвалась Кисъ-Кисъ, понявшаятвзглядъ. — Я не желаю худого ни графу, ни Френчу… Надо надяться, что ничего худого и не будетъ… Одна комедія — pour же rendre int'eressant.

— Не говори такъ! — глухо замтила баронесса и, поднявшись, прошла въ гостиную за флакончикомъ со спиртомъ.

— У васъ сердца нтъ! — рзко сказала Кора.

— Сердце?.. Ба!.. Сердце не должно быть бульваромъ, — мстомъ, отведеннымъ pour les flaneurs. Мое сердце есть и будетъ кельей, обиталищемъ одного человка, если я встрчу въ жизни такого… Но я вижу уже теперь, что это мудрено, даже невозможно… Поэтому, пускай оно будетъ лучше пустымъ и свободнымъ, нежели — un Heu de r'eunion.

— У кого доброе сердце, тотъ разсуждать такъ не станетъ, — отвтила графиня.

— Да. По-вашему — вотъ что доброе сердце…

И Кисъ-Кисъ подала графин коробку съ сардинами.

— Я бы не желала имть такую дочь, какъ вы… потому что… — сказала Кора раздражительно и не договорила.

— А я бы тоже не желала ни за что имть такую мать, какъ вы, потому что…

— Почему?

— Скажите вы прежде — почему.

— Потому, что вы — заблудившаяся овечка. Не можете осилить того, что раньше времени узнали. Vous ^etes sous le poids de votre pr'ecocit'e.

— Ба-ба-ба! Pr'ecocit'e! Pr'ecoce! Pr'ematur'ee!.. — Я это слышу всякій день. И только дивлюсь несообразительности людей. Я — то же, что вс мы, двочки или двушки моихъ лтъ… Разница только въ томъ, какая у кого изъ насъ мать: позволяющая высказываться просто, откровенно, или заставляющая молчать, если не лгать и притворяться… Поэтому вотъ я бы и не желала имть такую мать, какъ вы, графиня… Вы бы заставили меня комедіантствовать отъ зари до зари. И я бы васъ возненавидла. А мою мать я люблю за то, что она даетъ мн полную свободу. Ты слышишь! — прибавила она, обращаясь въ вернувшейся за столъ баронесс:- Je t'adore!..

— Вы и мать не любите! — усмхнулась Кора. — Это не любовь.

— Извините… Можетъ быть, не по-вашему. Люблю по-своему. Какъ могу и умю… — вдругъ обидчиво выговорила Кисъ-Кисъ.

— Вы умете только ластиться… Именно — «кошечка».

— Всякій любитъ на свой ладъ! Иныя могутъ съ аппетитомъ кушать, или гулять, или спорить, въ т самыя минуты, когда яко-бы, дорогое для нихъ существо на волосокъ отъ смерти.

Кора бросила салфетку и вскочила изъ-за стола.

— Кисъ-Кисъ! — воскликнула баронесса. — Это и жестоко, и невжливо. — И она, вставъ, подошла къ графин.

— Полноте. Пора вамъ привыкнуть къ этой болтушк, которую я избаловала.

— Нтъ… Я ду. Мн нехорошо… Изъ всего, что она говорила, это вотъ… это — правда. Недостаетъ только вечеромъ въ театръ хать…

Баронесса стала удерживать пріятельницу, прося кончить завтракъ, но графиня надула шляпку и нервно, поспшно простилась и вышла.

— Какъ теб не стыдно, Кисъ-Кисъ! — заговорила баронесса, оставшись наедин съ дочерью. — Ты становишься, право, невозможной.

— Я ее не люблю, мама. Она говоритъ, я безъ сердца… А она — безъ ничего…