Чтение онлайн

Самъ Загурскій объяснялъ, что и на двадцать-пять шаговъ онъ попалъ бы все-таки въ голову противника, такъ какъ на этомъ разстояніи на десятокъ выстрловъ въ игральную карту боле двухъ промаховъ никогда не дастъ.

Однако нашлись люди въ той же пестрой экзотической сред, которые будто избгали графа.

Д'Ульгатъ не могъ оправдать противную сторону, такъ какъ все еще оставался съ тломъ убитаго въ Женев, гд предполагались похороны.

Найдя на Френч письмо на свое имя, онъ узналъ, что долженъ телеграфировать въ Ирландію, его матери… Въ ожиданіи ихъ, д'Ульгатъ пробылъ около недли въ Женев, а когда вернулся въ Парижъ, то встртилъ также холодный пріемъ во многихъ домахъ, гд бывалъ.

Установилось общее мнніе, что хотя корректный англичанинъ, принятый въ большомъ свт, и оказался вдругъ сомнительной личностью, тмъ не мене это не давало, конечно, права польско-русскому графу и двумъ французамъ убить его какъ собаку…

Однако вскор же вс т, кто не кланялись, или избгали, или косились, или были холодне по отношенію къ Загурскому, Мойеру и д'Ульгату, постепенно снова стали вести себя съ ними по прежнему.

Поводомъ послужило письмо госпожи Френчъ, напечатанное въ «Mappemonde», въ которомъ уже очень пожилая и почтенная женщина объясняла, что ея старшій сынъ искалъ смерти. Если графъ Загурскій изъ чувства долга не хочетъ огласить то, что знаетъ, и себя оправдать, то она, мать покойнаго, считаетъ своимъ долгомъ уврить всхъ, что графъ велъ себя при поединк и продолжаетъ теперь вести себя какъ истинный джентльменъ.

Умный былъ человкъ докторъ Рудокоповъ, а поступилъ какъ младенецъ или какъ односторонне умный человкъ, не признающій бытія того, чего онъ не видитъ или не понимаетъ. Любовь для Рудокопова не существовала. Онъ признавалъ настроеніе любовное, которое, какъ музыкальная пьеса, прозвучитъ и канетъ куда-то… Колебаніе воздуха отъ звука прекратилось — и нтъ ничего… А гд же этотъ романъ, или noctumo, или симфонія? Въ нотахъ — каракульки, въ инструмент совсмъ ничего не осталось, въ воздух тоже ничего. Что летало — улетло. Въ мозгу, въ памяти что-то осталось, но это — отраженіе того, что было, а не само оно.

Такъ и любовь… Симфонія… Хорошая… Но это не дйствительность. Это — миражъ… И непремнно проходящій и краткосрочный. Въ противномъ случа, это — притворство или сумасшествіе.

Рудокоповъ самъ никогда не любилъ ни одной женщины и, по его словамъ, встрчалъ, только куколъ, самокъ, психопатокъ. Однако онъ соглашался съ опредленіемъ одного изъ своихъ товарищей по университету и сознавался, что онъ самъ — «существо средняго рода». И надо говорить про него: «Сіе Адріано Рудокопово». При чемъ «оно», существо доброе и дльное, женщиной быть не можетъ, а мужчиной быть не хочетъ.

Считая, что у его Любочки, которую онъ любилъ, тоже было «настроеніе», тоже прозвучала въ ней и улетла симфонія любовная, Рудокоповъ отнесся небрежно къ извстію о смерти «сумнительнаго англичанина», падкаго на приданницъ.

Когда пришло извстіе о катастроф, Дубовскій запретилъ людямъ въ дом и равно просилъ знакомыхъ обождать и не объявлять объ этомъ Эми, чтобы понемногу приготовить ее въ извстію.

Рудокоповъ общалъ молчать, но самъ думалъ:

«Да, ея Френчъ уже давно умеръ. Она сама это понимаетъ и даже чувствуетъ. Что же ей до этого другого Френча, что теперь застрлили»…

И докторъ, болтая о чемъ-то съ Эми, уже вполн оправившейся, не вытерплъ и сказалъ:

— Ну, Любовь Борисовна, отъ вашей парочки Френчей, знаете, совсмъ ничего не осталось. Одного вы похоронили, а другого Загурскій прикончилъ.

— Какъ? Когда?.. Они дрались разв? — спокойно спросила молодая двушка.

— Да, и графъ его убилъ наповалъ.

Эми посидла нсколько мгновеній молча, потомъ начала блть, а затмъ опрокинулась на подушки безъ сознанія и не приходила въ себя два часа, несмотря ни на какія употребленныя средства. Придя въ себя, она показалась доктору въ крайне странномъ и, конечно, опасномъ положеніи.

Чрезъ мсяцъ весь великосвтскій кружокъ Парижа, но не мстный, состоящій изъ аборигеновъ, а наносный, состоящій изъ экзотиковъ, былъ въ полномъ сбор въ церкви Saint-Germain L'Auxerroix, гд совершался обрядъ бракосочетанія извстнаго богача банкира съ извстной въ обществ une femme de Balzac.

— Il fallait bien finir par l`a! — говорили одни.- C''etait tapageux…

— Tout est bien, qui finit bien!

— Можетъ быть, это не конецъ, а начало…

— Начало чего?..

— Второго романа.

— Вдовецъ и вдова — говорятъ, это самые счастливые браки.

— Да. И преимущественно когда обоимъ вмст боле ста лтъ. А этимъ, кажется, капельку не хватаетъ для сотни.

— Il fait une grosse sottise!

— Почему?

— C'est une femme sur le retour. Si elle allait retourner…

Въ церкви, въ групп молодежи, былъ и журналистъ Мойеръ.

Онъ не былъ приглашенъ, а назойливо явился самъ. Странно улыбаясь или сдерживая смхъ, Мойеръ подъ звуки органа мурлыкалъ изъ «Belle H'el`ene» псенку: «Le mari de la reine! Ri… de la reine! Ri… del`a reine»…

Въ числ шаферовъ на свадьб былъ и графъ Загурскій — у невсты, и герцогъ Оканья — у жениха.

Дв личности не были на свадьб, и ихъ отсутствіе было замчено: графиня Нордъ-Остъ и Любовь Скритицына не присутствовали.

Молодая двушка была серьезно больна и даже въ продолженіе недли чуть не при смерти. И ни для кого не было теперь тайной, какія причины вызвали опасную нервную болзнь. Что касается до красавицы-графини, то ходилъ слухъ съ сотней варіантовъ, что она поссорилась съ своимъ другомъ баронессой предъ самой свадьбой.

— Почему? — изумлялись близкіе люди, въ род герцога Оканья, д'Ульгата.

— За графиней сталъ ходить по пятамъ японецъ виконтъ Фушигама.

— Что же баронесс до этого?

— Она слишкомъ обрадовалась замн.

Мойеръ подхватилъ болтовню, сплетни и пересуды. И черезъ два дня посл внчанія, когда молодые ухали на дв недли въ Пиренеи, въ газет «Mappemonde» появилась «Nouvelle `a la main».

«На дняхъ въ Париж была блестящая свадьба, которой предшествовалъ разрывъ между двумя давнишними пріятельницами. Когда стали доискиваться причины ссоры, то кто-то сказалъ: Cherchez l'homme! На это многіе отвчали: Oh, alors… Il est tout trouv'e».

Черезъ недлю газета перешла въ другія руки, и ходилъ слухъ, что ее за крупную сумму купилъ баронъ Герцлихъ. Зато тотчасъ появилась новая газетка: «Le Parisien», съ тми же именами сотрудниковъ, чтр исчезли со столбцовъ «Mappemonde». Въ ней говорилось съ пною у рта объ евреяхъ и ихъ эксплуатаціи всхъ и всего. Въ «Mappemonde» появилась тотчасъ статья, надлавшая много шуму въ журнальномъ мір, подъ заглавіемъ: «Jacques l'Eventreur de la Presse».

Въ ней говорилось, что таинственный лондонскій преступникъ Жакъ-Распарыватель, безнаказанно ржущій женщинъ и ускользающій отъ рукъ правосудія, не такъ опасенъ обществу, какъ журналисты, которые подъ псевдонимомъ таскаютъ въ грязи и позорятъ чье-либо честное имя клеветами и выдумками, и не по злоб, а ради преступной выгоды…